Покровского сопровождал живописный горско-кубанский конвой. На плечах Покровского светлели генеральские погоны. В свите находились жилейские офицеры Брагин и Самойленко и некоторые из кавалерийских начальников, специально подобранные по выправке и сановитости. Изгнанное кубанское правительство еще до вчерашнего, дня панически металось в горах, тер-яя людей, обозы, теряя самый дух сопротивления. Но его военные представители своим внешним видом нисколько не напоминали о неудачах и растерянности.
Свидание проходило в натянутой обстановке. Покровский, раболепно обласканный радой, познавший хмельную славу независимости, уже не был скромным офицером, одним из наемников хитроумного Алексеева. Покровский мечтал уже о булаве наказного атамана, нетвердо закрепленной в руках слабовольного Филимонова.
Появление спасительной армии Корнилова в то же время отодвигало выполнение тщеславных замыслов Покровского. Уже и здесь, на свидании с известными и прославленными генералами, он сразу почувствовал их недружелюбие, пока еще скрытое под холодной корректностью. Алексеев сознательно не узнавал его, бросая хмурые и подозрительные взгляды на новенькие генеральские погоны. Такое отношение раздражало Покровского, поднимая дух противодействия.
— Мы считаем, что для пользы общего дела надлежит сохранить самостоятельность кубанского отряда, — сказал Покровский, покусывая губы и изучающе осматривая всех. — Кубанские власти хотят иметь собственную армию, что соответствует конституции края. Кубанцы сроднились со своими частями, привыкли к своим начальникам, и всякие перемены могут вызывать брожение.
— Что вы предлагаете? — сурово спросил Корнилов, старательно сдерживая гнев.
Покровский опустил глаза, и чуть заметная «гримаса удовлетворения пробежала по его лицу.
— Предлагаю не я, ваше высокопревосходительство, предлагает кубанское правительство, на земле которого вы ведете свои операции.
Корнилов вспыхнул.
— Земля. Каждый ее вершок устлан трупами добровольцев.
Палец командующего застучал по столу. Ёсе притихли, и у Покровского на щеках и лбу выступили коричневые пятна.
— Правительство, — раздельно произнес Покровский, — предлагает сохранение самостоятельности кубанского отряда, с оперативным подчинением вам, ваше высокопревосходительство… Таково требование Войска.
— Полноте, полковник, — вспылил Алексеев, — извините, не знаю, как вас величать. Войско тут ни при чем… Просто вам не хочется поступиться своим самолюбием.
Покровский порывисто встал, готовый ответить дерзостью, но неприязненный взгляд Корнилова смутил его; он сел. Пальцы нервически забегали по темляку. Корнилов поднялся и отчеканил:
— Одна армия — один командующий. Иного положения я не допускаю. Так и передайте своему… правительству.
Покровский откозырял и вышел.
…Перед окнами промелькнули всадники Покровского.
— Выскочка! — произнес Корнилов, забарабанив по запотевшему стеклу. Обратился к Алексееву — В свое время я предупреждал вас, Михаил Васильевич.
Алексеев ничего не ответил и обидчиво, слишком уж по-старчески, махнул рукой. Корнилов беседовал с Гур-даем, приятельски потрагивая его за газыри.
— Вы, Никита Севастьянович, как разумный и преданный нам человек, поезжайте-ка к тем олухам. Передайте, что, если они не согласятся на наши предложения, я без их помощи вступлю в Екатеринодар, но тогда уже не допущу их в город.
Романовский что-то шепнул Корнилову. Тот улыбнулся уголками губ. Обернулся, бросил через плечо:
— Правительство мы всегда создадим. Дело нетрудное.
Под густым дождем Гурдай отправился в путь. Судьбы Кубани, безусловно, находились в руках Корнилова, и генерал негодовал на своих земляков.
На выезде из аула Гурдая обогнал отряд, усиленный двумя трехдюймовками и пулеметами, завьюченными на крепких, низкорослых лошадях. Гурдай узнал кавалеристов Глазенапа.
— Куда? — спросил он сотенного командира, проезжавшего мимо.
— Выступаем. Собачья погода.
Корнилов упрямо вел части к заветной цели — Ека-теринодару. Армия двигалась по колено в воде и жидкой грязи, по дорогам и без дорог. Обширные долины рек должны были вот-вот налиться водой. Колонны двигались под прикрытием густых туманов.
Красногвардейские отряды, занявшие естественные рубежи — реки, были растянуты слишком редкой цепыо, чтобы оказать сопротивление собранной в кулак армии, управляемой искусным полководцем.
Корнилов прибегал к излюбленному им маневру ложных демонстраций и крутому изменению направления марша.