— Сейчас самое время вводить в бой казачьи части, — глуховатым голосом бросил он Романовскому, — видите, в огонь идет лучший мой полк, падают офицеры — командный состав будущей великой армии. Что прислали станицы?
— Небольшой пластунский отряд. Только Елизаветинская. Мной отдано приказание немедленно ввести их в бой из резерва. Вот они.
Насильно мобилизованная елизаветинская казачья молодежь неумело и неохотно продвигалась по полю, взметываемому разрывами гранат. Бурые дымки закрывали их, и после, когда едкие запахи доносились сюда и поле очищалось, пластуны неуверенно и не сразу поднимались для перебежки, произвольно ломая боевые порядки. Гурдай невольно вспомнил жилейскую сотню казачат, выведенных Велигурой. Представил себе их здесь, на боевом поле.
— Они явно не умеют воевать, — сказал он, потрогав теплый рукав шинели Романовского, — необученные они.
— Нам некогда их обучать, — небрежно бросил начальник штаба, принимая донесения, наспех написанные на грязных бумажках.
Оживление, царившее на подступах к ферме, привлекло внимание наблюдателей. Все ближе и ближе падали снаряды, раскидывая парную весеннюю землю. Батарея красных, расположенная у Черноморского вокзала, зачастую клала снаряды в Кубань. Взлетали кипящие смерчи.
— Надо уговорить Лавра Георгиевича переменить местонахождение командного пункта, — тихо посоветовал Деникин Романовскому.
— Скажите ему, — Романовский безнадежно отмахнулся, — еще обвинит в трусости…
Запыхавшийся связной принес сообщение: войска правого крыла овладели предместьем, кожевенным заводом. Романовский вручил донесение Корнилову. Тот прочел, повеселел.
— Прикажите коменданту штаба к рассвету выслать квартирьеров, — сказал он, — На Кубани еще не было случая, чтобы большевики, потеряв окраину, принимали бой внутри населенных пунктов. Их главкомы недостаточно представляют себе превосходство уличного боя… На ночлег я перейду в предместье…
— Но… — Романовский подался вперед.
— Опять наставления, — оборвал его Корнилов. — Я могу превратно истолковать ваши опасения, ибо там, где я, обязаны находиться и вы…
— Вот видите. — Покрасневший Романовский развел руками, наклоняясь к Деникину.
Корнилов снял шапку, обнажив вспотевшую плешинку макушки, перекрестился.
— Там, — он указывал на золотые купола и горящие кресты войскового собора, — организуйте благодарственный молебен. Мне говорил Никита Севастьянович — там же в тысяча девятьсот шестнадцатом году прослушал заутреню его императорское величество. Церемониал вступления и парада обсудим вместе.
ГЛАВА XXIV
Екатеринодар переживал тяжелые дни. Подход Корнилова, неожиданно форсировавшего весеннюю Кубань, застал врасплох большинство командиров, — но одновременно поднял дух сопротивления отрядов и населения. Жестокость корниловских полков, огнем и мечом прошедших по области, показала, чего >можно ожидать от победителей.
Большевистская фракция второго областного съезда Советов приняла на себя руководство обороной. Весть о взятии кожевенного завода разнеслась по городу. Буржуазия, купцы, мелкие торгаши, кадетствующая интеллигенция, в избытке рассыпанная в каменных особняках, уже предвкушала торжественное вступление белого гене-рала-«избавителя». Люди труда вылились на улицы с требованием оружия. Его давали. На фронт шли вооруженные отряды.
— Да здравствуют Советы! — кричали с тротуаров и балконов.
— Да здравствует Республика!
Железнодорожники объявили себя мобилизованными. Машинисты эшелонов, подвозящих подкрепления и эвакуирующих раненых, работали бессменно.
Генералу Эрдели не удалось взорвать коммуникации. Бронепоезда «Шлисеельбургский узник» и «№ 25», сработанные руками кавказских и тихорецких железнодорожных рабочих, спасли жизненные магистрали осажденного города.
Возбуждение, охватившее веек, передалось и Ёату-рину. Относившийся вначале довольно скептически к идее защиты города и не веривший в возможность сопротивления Корнилову, Батурин в действиях окружавших его людей, в их поведении почувствовал какую-то новую, неизвестную ему силу.
В главном зале Зимнего театра, на втором этаже, там же, где не так давно заседала Кубанская рада, большевистская фракция съезда собрала делегатов. Делегаты от воинских частей, рабочие и простые хлеборобы, с загорелыми лицами и корявыми руками, притихли, когда на трибуну поднялся коренастый Барташ, перекрещенный боевыми ремнями.