— В окопы! — рявкнул кто-то у входа. — В окопы!
Старик взмахивал руками. Седые пряди волос тряслись на его плечах. Старик подпевал, не замечая, что уже давно поднялись люди, к которым была обращена музыка, лязгали затворы винтовок и возле него неслись потоки штыков.
Сенька выскочил во двор, и над ним сразу повисло темное облачное небо, кое-где проломленное звездными окнами. Так было и в ту далекую ночь, памятную ночь возвращения домой сына и отца. Мальчик нырнул в земляную щель, пробрался по чьим-то ногам и вскоре достиг своего места. Зарево недалекого пожара освещало спины Барташа и Хомутова. Бесшумно поднимались цепи противника, страшные своим зловещим безмолвием.
— Офицеры Казановича, — сказал Барташ, — принимай, Ванюша…
Батарея, в упор обстрелявшая вал, исчезла. На них снова надвигался таран лобового удара — партизанский полк генерала Казановича.
ГЛАВА XXVI
Утром по-весеннему загорланили петухи предместья. За казармами, над тяжелым тополем, засуетились грачи, железными клювами выплетая гнезда.
Сенька пошел за патронами. У черного входа казармы, на циновке, лежал безусый студент с застывшей на лице улыбкой и простреленным затылком. Рядом с ним сын Гурдая. Лица обоих были худы и одинаково зелены. Из кармана гимнастерки студента торчал плохо заостренный карандашик.
Старик композитор сидел поодаль на низком цементном порожке. В руке, безвольно свисавшей с колена, он тихо кружил свою широкополую шляпу. Девочка всхлипывала, прильнувши к его плечу. Сенька остановился, снял шапку.
— Пятерых одним снарядом уложило. Ночью еще, — сказал боец с перевязанной головой, вероятно ожидавший санитаров, — сын его… — он кивнул на старика.
— Кто сын? — спросил Сенька.
— Тот, веселый, с карандашиком.
Сенька приблизился к девочке, осторожно прикоснулся к ее руке. Девочка отдернула руку. Мальчишка поймал ее недружелюбный взгляд.
— Не наши, их, — как бы извиняясь, произнес Сенька, — оттуда стреляли.
По щекам девочки струйкой потекли слезы. Отец испуганно прижал ее к себе.
— Уйдите, уйдите.
— Не плачь, — Сенька нахмурился, — в Кубани и так воды до греца.
— Не буду, — всхлипнула девочка, — не буду. Только уйди…
— Уйду, — обиженным баском сказал Сенька, — моего батю тоже вот так… — он скривил губы, — и пулями и штыками.
В это время на правый фланг, на смену Казановичу, выходил офицерский полк Первой бригады. Марков вел колонну по береговой дороге. Задержавшись возле фермы, перекинулся несколькими словами с Корниловым и Романовским, ушел широким шагом, помахивая нагайкой. Его бригада только что закончила переправу. Паромы были притянуты на правобережье, и станицу Елизаветинскую наводнили обозы.
— Казанович потерял много людей, — сказал Корнилов, присаживаясь на табурет, — а казармы так и не взяты. Большевики дерутся как дьяволы.
— Удивительное дело, — сказал Гурдай, — большевики, а так дерутся!
Корнилов оглядел его далекими, невидящими глазами.
— Ничего нет удивительного, — тихо произнес он, — русские.
Все замолкли. Из раскрытого окна штабной комнатки долетал отчетливый голос дежурного адъютанта, передающего по телефону приказание батальону Улагая. Небо очистилось. Темнели леса левобережной поймы. Оттуда неустанно постреливала батарея, очевидно нацеливаясь на беленький домик штаба. Корнилов встал. Лица его было землисто, отяжелевшие веки подрагивали, пальцы нервно теребили солдатский георгиевский крестик, тускло светлевший на его защитном френче.
— Иногда меня больше радует вот такое сопротивление, чем раболепство и покорность, — тихо сказал он с грустной улыбкой. — Помните казачью делегацию Рязанской станицы. Пытались стать на колени, вручить хлеб-соль… Они склонились, одержимые лишь страхом… — Корнилов помолчал. — Тогда я казался себе пришельцем, ханом Золотой Орды, и мысли возвращали меня в глубину позорных столетий. У этого города я встретил настоящих русских, господа…
Деникин отвернулся. Султан-Гирей и дежурные текинцы оставались бесстрастными.
— Приведите пленных, — резко приказал Корнилов, снова опускаясь на табурет.
На его лицо легла прежняя суровость.
Из-за дома привели прихрамывающего Махмуда, обряженного в сыромятные постолы, и широколицего человека в рваной и короткой шинели. Махмуд исподлобья наблюдал необычное скопление важных генералов.
— Черкес, очевидно, закубанского ополчения, а прапорщик служил в Первом северо-кубанском полку красных, — доложил Романовский.