Корнилов произвел личный допрос. Прапорщик детально рассказал все ему известное, поминутно отрекаясь от большевиков, от «совдепов»… Махмуд не отвечал, но когда его спросил Султан-Гирей, за что он воюет, тихо сказал по-русски:
— Лучше жить надо.
— А почему ты знаешь, что будет так? — переспросил Султан-Гирей, пряча тонкую улыбку.
— Так сказал Хомутов Ванька — солдат.
— Сегодня мы возьмем город, — сказал Корнилов, пытливо изучая лица пленных. Заметив угодливость прапорщика, перевел взгляд на адыгейца. Махмуд пожал плечами. Султан-Гирей повторил фразу по-адыгейски.
— Не возьмешь, — упрямо отвечал Махмуд.
— Конечно, возьмете, 'ваше высокопревосходительство — вмешался прапорщик, — и если вы прикажете…
Корнилов сделал нетерпеливый жест. Обратился к Махмуду:
— Почему ты думаешь, что мы не возьмем город?
— Так сказал Хомутов Ванька — солдат.
Корнилов передернул плечами.
— Кто такой Хомутов? — обратился к Романовскому: — у них новый главком?
— Хомутов Ванька — большевик, — медленно произнес Махмуд, с удовлетворением выговаривая каждое слово, — ему все сказал Ленин.
Корнилов опустил взор на растоптанную обувь, адыгейца.
— Уведите.
Пленного подтолкнули и повели.
— Как с ними? — спросил Романовский.
— Туземца оставьте, — сказал Корнилов, — он будет свидетелем нашей победы. Второго… проверьте, но имейте в виду: такие не нужны ни нам, ни, пожалуй, им… большевикам.
Донька с трудом разыскала Барташа и Батурина.
— Егора надо успокоить.
Она повлекла их, цепко ухватив за рукава шинелей.
— Вы хотя объясните, в чем дело, — защищался Барташ.
— Умом, видать, тронулся. Воевать хочет. На всех кидается…
Павло разжал потную Донькину руку.
— Не гоже двум бугаям позиции бросать, — сказал он, приостанавливаясь. — Роту на правый фланг перекидывают, там ненадежные держат, горлохваты-золота-ревцы. Хомутову пособить надо. Пойди-ка, Ефим, сам, да поскорей возвертайся.
Донька покусала губы и сухими горящими глазами быстро оглядела Павла. Подтянула конец платка.
— Тоже мне товарищ. Здоровый был — нужный был; как подвели — все отворотились. Вон кадеты всех раненых за собой тягают, а вы…
Она быстро пошла от них. Барташ догнал ее и зашагал рядом. Донька опустила голову. Когда он настойчиво задал ей несколько вопросов, подняла увлажненные глаза.
— Не за себя стараюсь. Обезноженному трудно сейчас. Попробуй, вытерпи.
Мостовой лежал на спине, его лицо было наполовину прикрыто мокрым полотенцем. Полотенце поднималось при дыхании. Кругом, на тесно сдвинутых кроватях, тихо стонали раненые.
— Тс-с! Еле успокоил, — предупредил пожилой санитар, — было окна вышиб. Нервный!
Барташ присел на краешек кровати, приподнял полотенце. Егор открыл глаза, хотел встать, но Ефим мягко, по-отечески надавил плечо. Доньку позвали.
— Видать, раненые поступили, — оправдываясь, сказала она. — Нужно будет, покличете.
— Чего в больнице воюешь? — укоризненно сказал Барташ Егору.
— Пролежишь тут, а вы без меня управитесь. Оттого и покою нет…
— Хватит и на твою долю, — сурово произнес Ефим, — выходит, ты уже и сам успокоился, напрасно только меня оторвали.
Он хотел приподняться. Мостовой удержал. Руки были горячи и шершавы.
— Ну, чего? Опять скандалить?
— Зря посылал меня тогда, видишь?
Оттого что изможденное лицо Егора носило следы не только физических, но и моральных страданий, Барташу захотелось успокоить его. Он переменил тон.
— Пока ничего не вижу, Егор. По-моему, скоро уж и подниматься надо.
— Сегодня вздумал — поднялся, не дали. — Мостовой прислушался к явно нарастающему орудийному гулу: — Тяжелые? Они?
— Нет, мы из Новороссийска подвезли.
— Хорошо, — сказал Егор, и глаза его потеплели, — у вас дела идут, а вот меня зря в большевики приписали, не тот я вроде человек, не с того материала сработанный.
— Почему ж не с того? Материал всегда одинаковый: кости, мясо, кожа…
— Выходит, мясо у меня не такое — сказал Егор и, помолчав, добавил: — По станице и то невзлюбили, замки ломал, на кулачках дрался… А вот нет покаяния. Хочется снова до отказа гайку завернуть, до скрипа.
— Значит, силы стало побольше.
— По-моему, коммуну надо какими-то другими руками делать, Ефим Саввич, — проникновенно сказал Мостовой. — Чтобы сердце было чище, а в душе, ежели поглядеть — он приподнял на свет стакан воды, — никакой мути. А такие, как я, порченые, засоренные. Видать, негоже то, что царь намусорил. Для коммуны негоже…