«Ясно», – протягивает Дали. Это имя ни о чём ему не свидетельствовует, и потому не возникает запоздалого преклонения или фанатизма.
«Как же вы ко мне забрели?» – вскидывает брови Хаксли.
«А я и сам без понятия», – пожимает плечами Дали. Может быть, он заблудился? Или засмотрелся? Или вовсе потерял грань между мирами?
«Раз вы всё-таки здесь, то смею предложить вам погружение в гипноз. В этом деле меня натаскал сам Милтон Эриксон. Мы занимались вместе, когда ещё не сгорела моя библиотека…» – погружается в воспоминания философ.
«Пожалуй, это именно то, что мне нужно», – обрадованно кивает долговязый подросток.
«В таком случае закройте глаза – как только вы их закроете, то войдёте в глубокий транс. Пока будете прислушиваться к звуку моего голоса, придёте во всё более расслабленное состояние. Должно быть, вам любопытно, что произойдёт далее… Вы можете продолжать ощущать все то же, что и до транса. Однажды на вашем месте уже побывал Джон, и ему было очень хорошо. Ему было очень хорошо, как табурету в пустыне. Вы этого хотите. Вам очень приятно. Возможно, вы ощущаете волнение, но в то же время и комфорт. И ваши стопы в ботинках, и напряжение в ваших плечах, и потребность проследить за мыслями, и ваше физическое состояние, и безмятежная отрешённость, и монотонность шкафа с карточками, и глубина вашего дыхания, и радость пассивного научения, и работа вашего подсознательного…» – тихо льются слова, и отвлечённый Дали полностью открыт для внушений.
Впрочем, он находится в самом естественном для себя состоянии.
Куда улетают утки
Андерсен не знает, как и кого благодарить за то, что проник в обитель гениальных умов. Его мысли безудержно носятся в лобных долях, а восторг и возбуждение буянят в лимбической системе так, что Умберто не может остановить их бурный поток.
Но Умберто следует напрячься и для начала определить, в чьи владения наведаться. Интуиция подсказывает, что времени остаётся в обрез, и потому Андерсен должен поспешить. Язык безостановочно облизывает губы, пальцы то сплетаются в замок, то строят другие причудливые фигуры, но это нисколько не помогает совершить выбор. Конечно, самым ярким кандидатом является Гоголь, автор «Мёртвых душ». Известно, что ему не удалось написать два последующих тома. У него не получилось преобразить своих искажённых жадностью персонажей. Его герои не то что до Рая, даже до Чистилища не добрались. Может быть, если Андерсен узнает, какое развитие сюжета планировал писатель, то сможет реализовать его идею? Что если Андерсен доведёт начатую историю до конца? Что если у него получится изменить Чичикова в лучшую сторону и тем самым подать пример всем читателям? Показать им подлинную красоту? Донести то, что безмятежная жизнь по морали возможна? Как же его соблазнял этот вариант!
Но на более глубоком уровне Андерсен понимает, что не упустит шанса повидаться с Джеромом Сэлинджером, создателем мирового бестселлера «Над пропастью во ржи». Именно эта книга, по мнению Андерсена, является воплощением депрессии. Именно она травит молодёжь и наделяет апатию загадкой и изяществом. Да, его суждения звучат довольно громко и враждебно, но зато в них есть честность и прямота. Андерсену ужасно не терпится поспорить с некогда любимым творцом, приблизиться к его таинственной персоне и открыть для себя новые взгляды на ситуацию. Но за какой же дверью скрывается нужный кабинет?
Парень, запыхавшись, бегает по этажам, отбрасывая неподходящие номера и, в конце концов, оказывается на пороге грандиозных изменений. На деревянной дощечке значится: «1919-2010». Дыхание зависает у носа Андерсена, смятение наполнят грудь, а горло охватывает дрожащая неуверенность. И что, стучаться или сразу входить – суетится мокрый юноша. Постучав и не встретив ответа, он распахивает дверцу и следует внутрь.
Комната обставлена поразительно скромно, а её хозяин, судя по позе и абсолютно разглаженному лицу, медитирует или занимается чем-то вроде этого. Немного полюбовавшись гармонией и насладившись полнотой мига, Андерсен всё же решается его прервать.