«Мистер Сэлинджер, – пробует воздух, – добрый день, – шаблонно продолжает Андерсен, хотя не уверен, существует ли понятие времени в загробном мире, и даже если оно есть, не факт, что сейчас день. Даже не факт, что он добрый. – Я бы хотел побеседовать с вами», – кашляет он.
«Я не даю интервью, – катится ровный голос, – и вообще, я не желаю общаться с людьми», – холодно чеканит он.
Ну вот, расстраивается Андерсен.
«Что Вы? Я ни в коем разе не собирался Вас записывать или обижать. Всё, что мне нужно, касается только Вас и Холдена Колфилда».
«Холдена Колфилда? – ведёт бровью буддист. – Что ж, я готов ответить на твои вопросы», – снисходит он.
«Правда? Здорово! – радуется победе скиталец, но тут же ловит недовольный взгляд. – Видите ли, – начинает он, – в современном двадцать первом веке люди, особенно молодое поколение, погрязли в депрессии и однообразной рутине. Скука стала самым распространённым явлением, а внутренний разлад символизирует возвышенность над остальным невежественным скотом. Я думаю, что на эту моду значительно повлияла литература. Ваш Холден Колфилд подаёт дурной пример. Он пропагандирует несчастье и всё такое», – осторожно подбирает слова Андерсен, но читает в глазах собеседника однозначное несогласие.
«Чего же тебе от меня надо?» – резко прерывает его Сэлинджер.
«Я хотел бы помочь Холдену. Сделать его чуточку веселее. Ну, исправить текст…» – аккуратно бормочет Андерсен, понимая, что обречён встретить отказ, сопровождаемый шквалом негодования.
Но Джером хоть и выглядит оскорблённым, держится вполне вежливо и достойно. Всё-таки годы медитации не проходят даром.
«Нет, – качает головой он, – нет. Холден Колфилд настоящий. Он не будет лицемерить. Я лишь отражал боль существования предельно правдиво. Я говорил от лица всех подростков. С помощью Колфилда они обретали голос. Я лишь писал о том, что есть. Ничего не выдумывал. Я всегда стремился быть честным. Зачем же приукрашивать жизнь? Это липа».
«Но именно такие романы порождают любовь к унынию! – не унимается Андерсен. – Герои ведут за собой целые толпы, и именно они сталкивают детей в пропасть!» – разгорячается он.
Фразы, словно пули из браунинга, вылетают из его горла и ранят в самое сердце. Подобные метафоры Лох называет штампами.
«Что? – внезапно откликается писатель. Видимо, на него действует последнее изречение. – Холден толкает детей в… пропасть? Нет, он ловит их. Спасает», – сухо жеуёт челюстями бывший кумир.
«Только на практике всё иначе», – хмыкает Андерсен, ликуя, что нащупал больную точку. Разгадал Ахиллесову пяту.
«Что ж, я всё равно ничего не могу сделать. Значит, одно вызывает другое», – пожимает плечами Сэлинджер.
«Тогда на что же всё опирается?» – вызывающе спрашивает Андерсен.
«На нас самих», – задумчиво отзывается Джером.
«И правда, на нас самих, – соглашается его гость, примеряя столь простое открытие на происходящее на Земле. – Извините меня за беспокойство, – направляется он к выходу, – и спасибо за внимание».
Невзирая на то, что Андерсен всё же находит ответ или, по крайней мере, приближается к разгадке, Умберто тонет в разочаровании. Он-то, наивное летнее дитя, надеялся на утопию, на массовое счастье, а получается, что нужно терпеть и носить индивидуальную улыбку. Делать счастливое лицо, подобно Джокеру.
«Слушай, малой, – останавливает его Сэлинджер, – мой отец рекомендовал мне стать королём бекона. Поэтому не сдавайся, – сердечно напутствует он. И его благословение действует, словно добрая шутка после стихов Бродского. Оно окрыляет и превращает ладонь в кулак. – И да, – окликает его Сэлинджер в последний раз, вновь усевшийся в позу лотоса, – ты не знаешь, куда улетают утки, когда пруд замерзает?»
«Не знаю. Говорят, что в тёплые страны: Африку, Египет. Трудно предсказать, какой путь выберет стая. Всегда по-разному. Поселяются в степях, у водоёмов, где есть камыш».
«Благодарю», – с облегчением вздыхает Сэлинджер так, словно, наконец, ложится в тёплую постель.
Возвращение
Купидон неспешно прогуливается, не боясь и не предвкушая встреч. Заглядывает в случайную коморку, болтает с одним чуваком по имени Энтони Бёрджесс, которому приходится ответить на бестактные вопросы о своей смерти и посмертии. Оказывается, что скончался он от рака лёгких, был преподавателем в каком-то институте, принимал участие в войне и написал культовый роман «Заводной апельсин». Пока они чешут языками, в ушах звучит музыка. Этот Бёрджесс даже делится её названием, но Купидон, при всём уважении, его не запоминает. Той информации, что это симфония, достаточно. Когда в их разговоре образовывается дыра, Купидон предлагает прикурить, но вспоминает, как отбросил копыта господин в галстуке, и потому возвращает сигареты в карман. Между прочим, этот Энтони имеет приятную внешность и, должно быть, в молодости был ещё тем сладким пупсиком. Но вскоре очертания бледнеют, а голова кружится, как юла. Старикашка всё ещё что-то хрипит про выбор, но Купидон уже не слушает его и возвращаетсяя в свой мир. Гадкий, отвратительный, но свой.