— Кучеров... Александр! Все. Все, говорю. Дома. Приехали.
Царев спрыгнул на тротуар.
— О х-хосподи, опять будят... — промычал несчастно Кучеров и, почти не открывая глаз, полез из машины, спотыкаясь и ловя поддерживающую руку полковника.
— Ну-ну... Стой прямо! — поддернул его под руку полковник. — Хозяйский ребенок смотрит, люди на улице кругом. Стой прямо! Ты вообще теперь всегда прямо стоять должен.
— Какой там реб-бенок — зам-м-муж пора... — пробормотал старательно-саркастически Кучеров и с трудом, напрягшись всем телом, подтянул вверх многокилограммовые, вспухшие веки, едва разлепив ресницы, будто склеенные намертво.
И Царев едва успел поймать Кучерова за локоть — так того повело, и он изумленно увидел, как Кучеров стремительно, в одну секунду, побледнел и весь внутренне вздернулся.
Царев, ничего не понимая, даже испугавшись, обернулся. Над цветочной клумбой маленькая седая хрупкая женщина, выронив срезанные цветы, смотрела на Кучерова расширившимися глазами, зажав выпачканной во влажной земле ладонью рот.
— Нет-нет! Не пугайтесь! — успокаивающе быстро сказал ей Царев и отрицательно помотал рукой. — Это не страшно — просто пустяковина...
— Мама! — удивленно-радостно позвала в дом славненькая девчушка лет пяти-шести, стоящая с садовыми ножницами в руках рядом с женщиной. — Мам! Тут дядя Саша, который будет с нами, но он та-а-акой подра-тый!
В открытой двери веранды послышался звон чего-то разбившегося, что-то, гремя, покатилось, и на крыльце мгновенной вспышкой света, махом ветра возникла молодая высокая женщина — и не ее красота поразила полковника, хотя и была эта женщина очень хорошо, тепло-женственно и радостно красива. Нет. Он увидел ее глаза, даже отсюда, за десяток метров, увидел, как сияли они, налитые горячим, живым светом.
А Кучеров стоял, пока девочка не подбежала в пять шажков к калитке и не распахнула ее. Тогда он медленно оторвался от комполка и заторможенно шагнул вперед.
И женщина на крыльце приподняла руки и слепо, на миг будто зависнув в воздухе, сшагнула со ступеньки. И еще раз. И еще.
Но глаза — эти глаза!..
Царев не дышал. И он услышал в тишине, подчеркнутой ровным урчанием мотора автобуса за спиной:
— Саша, я вернулась... Совсем...
— Да, — через паузу сказал Кучеров. — Да. Я тоже вернулся. Совсем.
Царев осторожно перевел дыхание.
— Дядь Саш, очень больно было? — грустно спросила девочка, разглядывая белые округлые пятна пластырей-тампонов на разбитом лице Кучерова. — Бо-ольно... Я знаю, как бывает больно. А ты?
— Знаю... Хорошо знаю... — сказал Кучеров и медленно, словно чего-то боясь, опустился перед ней на корточки. — Зато теперь стало лучше. Чем было.
— Сразу?
— Да. Да, сейчас — сразу.
— Так не бывает.
— Только так и бывает.
— Тебе видней, ты взрослый, — раздумчиво согласилась девочка. — Ну да все равно, ты не бойся. До свадьбы заживет.
Кучеров вздрогнул, поднял глаза на остановившуюся на дорожке женщину и сорванно сказал:
— Не успеет...
ЖАВОРОНОК
День поднимался к своей высшей точке. Жара достигла того уровня, когда все кажется бессмысленным. Ведро, с час как принесенное и стоящее под навесом из травы и ветвей, срезанных и уложенных всего пару часов назад, но успевших обреченно съежиться и пожухнуть, никого не привлекало — вода в нем наверняка была уже теплой, и хотя ее никто не пробовал, все знали, что она, как вчера, как и позавчера, отдает тиной и пыльной духотой.
Черт его знает где пел, заливался жаворонок, и его бессмысленно-радостное щелканье вызывало тупое раздражение. Вкрадчиво шипела и потрескивала далекими сухими разрядами радиостанция, работающая на прием.
К стоящему под навесом столику руководителя полетов подошел Исаев, командир полка, и глухо сказал:
— Это уже не нужно.
— Что́ — уже не нужно? — глядя в дымный, струящийся зноем горизонт, тускло спросил отупевший от жары и застойного, хронического недосыпа заместитель Исаева, украинец Федченко, исполняющий сегодня обязанности РП. Он старался поменьше двигаться, чтоб горячая, колючая, тяжелая от пота гимнастерка не терла воспаленную влажную кожу.
Исаев как-то длинно посмотрел по сторонам, сунул палец в ведро с водой, брезгливо отряхнул его и сказал тоскливо:
— Ч-черт, уже горячая. И потом, там же муха... Санитария!
Федченко насторожился. Выпрямившись, он посмотрел на сгорбившегося командира снизу вверх. Исаев вопросительно-подтверждающе сказал, глядя в ведро: