...Прокатился над крышами рев моторов. Подняли люди головы — на судоремонтном заводе, на крабоконсервном, на причалах сейнеров. Проводили глазами брюхастый самолет. А он покачал крыльями, и с затухающим гулом ушел вверх, и тихо растворился там, настигаемый радостью восходящего за спиной солнца...
— Ладно, все правильно! — быстро и резко сказал Ростов, широко шагая через лужи, оставленные ночным дождем, и стараясь уберечь щегольские сапоги.
Толстый, с вечно красными глазами и устало-рыхлыми щеками начштаба майор Лобас осторожно обходил грязь, сопел недоверчиво и раздраженно, скреб ногтями плохо выбритое горло и бормотал что-то про погоду и про осень. Он, опытный, много и хорошо летавший летчик, уже начал забывать сам запах кабины истребителя. Больное сердце, износившееся преждевременно, навсегда закрыло ему дорогу к самолетам, а это никогда не улучшает ни характера, ни, соответственно, внешности летчика по призванию.
— Брось! — уверенно врезался в его бормотание полковник. — Заводские ребята это каждый божий день делают. Гоняют машины черт-те куда — и за труд не считают.
— Так то ж заводские. Их на то и держат. Там народ опытный. А у нас комэск-два, твоя последняя любовь, — этот пацан Симонов... Он же юнец еще. Зелень пузатая...
Полковник искоса глянул на разъехавшуюся от наземной жизни фигуру своего начштаба, ухмыльнулся и сказал увесисто:
— Ну, насчет пузатости... А вот что пацан — так у него у самого уже пацан. И... — Полковник помрачнел лицом. — И два года войны. Два года. И ведь действительно же — мальчишка. Ты видел, майор, у него уже появились седые волосы?
— Делов у меня других нет — только у комэска волосы считать...
— Два года, майор.
— Полтора...
— Ну, полтора! С немцем а-а-атлично воевал. И здесь самурая весьма удачно поколачивает, так что брось.
— Да бог с ним, с Симоновым. Его при тебе лучше не трогать, я знаю. Парень он, в общем, удачный, ты прав. Но ведь осень подходит, ты ж понимаешь. Дожди. А ну на промежуточном где-нибудь у черта на рогах засядут? Нет, не понимаю я, ну на кой надо это делать — под самую завязку войны посылать людей в такие перегоны?
— Да что они, в дождь не летали? Ну, чего ты куксишься? Как их на штурмовку посылаешь или, того хуже, на конвой, да на полный радиус, да с отрицательным прогнозом и вечером — так не куксишься? То-то...
...В авиации все делается быстро. На то она и авиация.
Позавчера прилетели. Вчера утром оформляли документы на новую матчасть. После обеда — каждому по одному контрольному полету на УТИ[28] — та же машина, но спарка[29], — хотя переучивание все они прошли уже раньше. Взлет, зона, посадка.
И наконец, вот они — новехонькие, остро и дразняще пахнущие нитролаками и необжитой чистотой «яки». Ласка сердцу летчика — великолепный «як». Стройное, как у девушки, тело; вытянутая, острая морда, но не хищная, а стремительная; плавный выгиб прозрачного фонаря кабины — обтекаемого, максимально вписанного, вжатого в силуэт — и в то же время с прекрасным обзором. Изящно, по-птичьи выгнутые крылья, аккуратно-тонкое оперение при заведомой прочности и надежности этого изящества. И со всей этой аристократичностью — холодное дуло скорострельной 20-миллиметровой пушки, сумрачно глядящее из кока винта; зализанные и опасные, как змеи, стволы 12-миллиметровых пулеметов, прижавшиеся к капоту и потому сразу незаметные.
Они уже знали эти машины, видели их в деле. Удивительная чистота и отточенность линий, необыкновенная легкость в управлении, артистичность в пилотаже, внутренняя отделка дорогой спортивной машины международного класса и огромный запас мощности фронтового самолета-трудяги, предельная простота управления массовой серийной машины, рассчитанной на самую низкую квалификацию пилота, необыкновенная живучесть и надежность солдата и, наконец, устрашающая, убийственная мощь залпа. Хорош, ничего не скажешь! Хорош!
...Их разбудил на рассвете рев прогреваемых моторов. Кто-то в темноте — а за окном уже мутно расплывалась синева — сразу же чиркнул спичкой и закурил. Кто-то сонно завозился, с тоскливым бормотанием заталкивая голову под подушку. Кто-то зашлепал босыми ступнями к двери, тихонечко повизгивая и постанывая от предутренней ледяной сырости.
Толя, лежа с закрытыми глазами, представил, как сейчас их Ли-2, который повезет впереди группы перелета техников, выруливает, мерцая голубовато-розовыми сполохами выхлопов, на предварительный старт — пузатый, неуклюжий, набитый зевающими парнями в промасленных комбинезонах. Вот рев моторов усилился, повис на долгой звенящей ноте — это исполнительный старт, двигатели уже на взлетном, и первый пилот сейчас запрашивает последнее «добро». Наверняка техник Сашки Мула в эту секунду засуетился, закудахтал, запричитал, что он что-то где-то забыл или не успел. Вот рев моторов стал спадать, перешел в рычащий рокот, кажется, даже слышно, как лопасти винтов молотят стылый, холодный воздух — и вот уже рокот слабеет, уплывает, переходя в удаляющийся гул. Улетели...