— Товарищ подполковник! Старший лейтенант...
— Здорово, Виктор Николаич! — Агеев сунул ему руку и, полуобернувшись, сказал: — Кучеров, мы с твоим штурманцом зайдем ко мне. Добро? Вот и славно. Пошли, Виктор.
В штабе они прошли по коридору, слыша под каблуками гулкие доски пола — здание было старое, строенное еще военнопленными в сорок пятом, — миновали огромную, разноцветно светящуюся доску-стенд «БОЕВОЙ ПУТЬ ЧАСТИ» с летящим над стилизованной картой Европы второй мировой войны фронтовым торпедоносцем-бомбардировщиком Ил-4, и Агеев широко распахнул дверь своего кабинета.
Пройдя в кабинет, Агеев машинально включил радиоприемник, толкнул наружу створки окна и уселся боком с края стола, показав на кресло у окна:
— Садись.
Он порылся в ящике стола, нашел и повертел задумчиво в пальцах какую-то лекарственную упаковку, подумал и решительно, со стуком, задвинул ящик.
— Послушай, Машков. Я не собираюсь предупреждать тебя, что, мол, разговор по душам и все такое прочее. Ты ведь, можно сказать, политработник. Я — давно политработник. И я женат двадцать лет. Ты понимаешь, к чему я?
— Нет, товарищ подполковник.
— Машков, — поморщился Агеев, — не валяй дурака. Ты ж неделю назад в этом кабинете называл меня по имени-отчеству. А через несколько часов вылетаем вместе. Ох, Машков!
— Так, выходит, все-таки по душам, товарищ... Игорь Михайлович?
— Не становись в позу, Машков. Никто тебя не обижал, а я тем более.
— Извините, Игорь Михайлович. Можно вопрос?
— Давай, конечно.
— По-честному?
— Ох, Витя. По-честному, по-взрослому... Ну?
— Чего вы от меня хотите? Скажите сразу, и я сразу отвечу.
Агеев пошевелил челюстью, задумчиво пососал щеку и грустно сообщил:
— Зуб невозможно болит. Пломба полетела. Ты их боишься?
— Дантистов? Не то слово.
— Вот и я — не то слово, — вздохнул Агеев, потыкав пальцем в толстую щеку. — Потому-то и жене боюсь признаться. Сразу шум, крик, к врачу потащит — сама ж врач. А идти все равно надо... Так вот, Витя. Честно отвечу. Тебе надо решить, как все можно забыть.
— Вернуться? — изумился Машков.
Агеев кивнул, внимательно глядя Машкову в глаза.
— А кому это понадобилось, чтоб я решал такое?
— Мне. И тебе.
— Ох, Игорь Михайлович! — почти засмеялся Машков.
Агеев молчал, старательно массируя щеку.
— Зачем? Чтоб я... Чтоб надо мной... Мало мне было позора? Не-ет, товарищ замполит!
Они помолчали. Агеев, скучно покряхтев, осведомился:
— Неужто так-таки и все? Как и не было ничего? Или, наоборот, было?
Машков пожал плечами:
— А вы? Сами-то вы забыли бы? Раз-два — и запросто?
— Преступление... А как насчет амнистии? Ты что ж, крепче трибунала? Так он тоже порой оправдательный.
— Не в том суть, Игорь Михайлович. Там же...
— Ну-ну?
Машков покачал головой:
— Да вы и сами все знаете. Если б еще не известно кто или любовь там, путное что — не так больно, не так не нужно... Нет, не то говорю. Не так подло! Вот... Если б не так не нужно... Подло!
— Кто же?
Машков укоризненно улыбнулся:
— Знаете, у нас в городке ничего не спрячешь. Как в коммуналке живем. Гарнизон! Но не пойман...
— Так скажи. Поймаем.
— А зачем? Что внутри изменится? Была одна баба, станет две. А мне летать надо. С ребятами своими. Понимаете?
— Это я понимаю.
— Вот видите...
— Знаешь, Машков, я другое понимаю: зря мы с тобой этот разговор затеяли. Не будет толку. Больно ты спокоен — значит, либо глуп, либо не дорос морально. Уж не серчай на добром слове... Но ты-то не глуп.
— Не серчаю. А не будет толку — это точно. Спокоен, не спокоен — это дело десятое. Вы только докторам нашим не посоветуйте чего-нибудь насчет моих нервов, очень вас прошу.
— А не надо?
— Не надо. Я перегорел. Сам. Не надо.
— А работа в воздухе? Не мешает ей? Твой командир — он как?
— Думаю, нормально. Но это вы у него спрашивайте.
— Ну, тебе видней. Не буду, раз просишь. А вот насчет твоей политработы...
— Я понимаю.
— Что ты понимаешь?
— Что нужен другой комсорг.
— Да?
— Да. Я правда понимаю. Не воспитавший себя и жену, и так далее. Так?
— Приблизительно.
— Я согласен. Я вам еще тогда говорил — не политработник я. Штурман. Чистый штурман.
— А я, по-твоему, кто?
— А вы больше политработник.
— Значит, штурман так себе?
— Не-ет! — засмеялся Машков. — Вы сами знаете, какой вы штурман. Тут работу видно. Но все-таки больше политработник.
— Дурак ты, Машков.
Машков усмехнулся.
— Я тебе точно говорю — дурак. Что ж, по-твоему, политработа — это вроде чина в табели о рангах?