— Простите, шейх… с вашего позволения я незамедлительно отправлюсь за господином Турсуном? — почтительно спросил Кулмат.
Курбан ответил кивком и, ткнув коня каблуками, помчался по кривым закоулкам, короткой дорогой, к юрте ишана Судура.
Турсун-охотник, подвесив на перекладине земляного тандыра тушу барашка, замазывал глиной отверстие. Курбан уже надышался запаха арчовых дров, которыми предварительно накалили тандыр, насмотрелся, как готовится деликатесное мясо, — ушел в юрту Турсуна. Он снял с крюка тулуп и, бросив его на ковер, устало сел. Глядя в открытую дверь на факел, горевший, потрескивая, у кухни, где в больших котлах варились плов и шурпа, подумал: «Не очень-то верит мне старик!» Когда прибывшие с миссией Энвер-паша, Ибрагимбек и Нуруллахан вошли в юрту ишана Судура, Курбан на правах младшего хозяина дома собрался разливать чай, но его преосвященство, пока гости с шумом рассаживались на пышные шелковые одеяла, прошептал ему: «Сын мой, вы, пожалуйста, проследите, чтобы слуги подавали угощение в нужный час», и повернулся так, словно загораживал собой вход туда… Что ж! Оставалось вежливо поклониться и, еще не распрямившись, отступить…
Растянувшись во весь рост, Курбан пошарил вокруг, ища, что бы подложить под голову. В эту минуту вдруг в лицо ударил холодный воздух. Тронул рукой ковер — и отдернул пальцы, еще не веря удаче: дыра! Точно такая же — в кошме у основания юрты ишана Судура.
«Эта юрта напоминает мне о многих удивительных событиях! — послышался отчетливо голос Нуруллахана. — Вы всегда умели жить, ваше преосвященство. И оставались всегда кочевником!»
«Откуда вам, горожанину, знать цену юрты? Ну а что касается слова „кочевник“, укажите мне такой народ, который бы не кочевал».
«Да я пошутил! — воскликнул Нуруллахан. — Кто может поручиться, возникла бы Бухара или нет, не появись здесь наши предки?!»
Курбан аккуратно прикрыл кошму, лег, устроившись поудобнее. Со стороны было похоже: спит или дремлет. Но ведь при этом он слышал каждое слово!..
Можно было только поразиться такой удаче. Но пройдет немного времени, и Курбан, узнав, как появилась такая «связь», будет хохотать от души: оказалось, эти отверстия сделал по указанию хозяина Турсун-охотник. Бывало, в поздний час к его преосвященству приезжали гости или же ему самому вдруг хотелось выпить горячего чаю, тогда он просовывал из юрты в юрту длинную палку и, толкая, будил спящих Кулмата или Турсуна.
Как все просто…
Но вот разговор зашел о письме Пулатходжаева. Курбан насторожился.
«…Я совершенно уверен, что господин Энвер-паша дальновидный политик, — говорил Ибрагимбек. — Однако Пулатходжаев — советский! Если бы он добросовестно не служил, его Советская власть, и в этом я нисколько не сомневаюсь, так высоко не вознесла бы! По вашим словам, да он и сам признается в письме, этот человек — враг эмира… эмирата! Один из разрушителей престола! Правда, в письме он дал множество разъяснений, старался объяснить свои действия… но все равно… — Ибрагимбек немного помолчал. Потом, нервничая, закончил: — Я не хочу навязывать вам, господин Энвер-паша, свою точку зрения… смотрите сами».
«Истинная правда! — воскликнул Нуруллахан. — Но прежде чем принять предложение Усманходжи, все равно, господин Энвер, надо получить согласие его величества…»
«Дорогие мои! — прервал Энвер дрожащим голосом Нуруллахана. — Вы же видите, времени у нас в обрез… Вы что — отказываетесь принять план Пулатходжаева?»
«Не спешите! — Это опять Ибрагимбек. — Шутить с русскими! Тут надо подумать…»
«Но… в этих условиях у нас нет времени маневрировать! У нас мало войск, да? Правильно? Люди плохо вооружены! Нет помощи из Хорезма, Самарканда, Ферганы… пока нет. Мы не успели объединиться, не хватает оружия… Повторяю: на это дело надо смотреть, как на внезапно возникшую возможность! Далее… Мы не поверим Пулатходжаеву — он погибнет. А мы? Лишаемся одного хорошо вооруженного отряда — раз, теряем великий случай, когда на сторону исламской армии добровольно переходит один из видных руководителей Советской власти, что дает неслыханную возможность укрепить авторитет нашего движения, — это два!»