Курбан горько улыбнулся.
— Пойдемте, учитель, — сказал он.
— Да, да! — согласился хазрат. — Какой позор!..
Они прошли через ворота. Никто их не остановил.
По холмистой степи, в сторону Кукташа, уходил отряд Пулатходжаева. За ним гнались эскадроны Морозенко.
— Не догонят… — невнятно проговорил ишан Судур, вглядываясь в долину.
«Куда они денутся?» — про себя усмехнулся Курбан.
Промолчал. Перейдя мост, они пошли не по дороге, а, свернув направо, медленно побрели в тени высокого холма, по северной его стороне.
Последнее время мамаша Тиник жила словно в сладком сне. Бездетная вдова, уже стареющая женщина, она вдруг обрела то, чем обделила ее судьба, те годы, когда все, казалось, достигнуто: ведь она была богата, очень богата, а кому не известно, что это главное? Разве может быть несчастлив богатый человек? Разве может быть он чем-то обделен? Богатый человек не может быть одинок.
Мамаша Тиник уже немолода, да и вдоволь насмотрелась она на тех, кто имел власть над ней. Четвертое замужество — об этом она не думала. Хватит. Она обрела сына! Ибрагимбек часто навещал ее. Когда уезжал далеко, непременно напоминал о себе. Редкая мать видит в родном сыне столько заботы и внимания, сколько выпало на счастливую долю вдовы Тиник. Вот и теперь Ибрагимбек ушел в сторону Душанбе. Нет, он не с посольством, он будет кружить со своим отрядом где-то неподалеку, неспокойно у него на душе и быть далеко, в неведении, — это выше его сил.
Айпарча по-прежнему чувствовала себя пленницей, тосковала по дому. Эта поездка навевала на нее скуку. Женщины вообще плохо чувствуют себя в пути, как бы ни было интересно им, душа там, где есть крыша над головой. А здесь что? Скрип колес, мерное покачивание, а смотришь — вокруг степь да серые холмы…
— Эге-ге-ге-ей!.. Карава-а-ан! — послышалось со скалы.
Всадники, сопровождающие караван, остановились, увидели двоих. Один перестал размахивать снятой чалмой, спускается.
Тонготар поскакал навстречу. Увидев, узнав, весело приветствовал Курбана. Понятно, тут же посыпались вопросы. Курбан, закручивая чалму, устало поморщился:
— Помогите-ка лучше хазрату.
— Спешу! — Тонготар хлестнул коня.
Ишан Судур медленно спускался по крутому склону холма. Тонготар подскакал, помог хазрату подняться в седло, сам повел коня в поводу.
— Не встречали ли в пути всадников? — спросил ишан Судур.
— Э, мало ли тут всякого сброда, — неопределенно ответил Тонготар.
— Ибрагимбек отправился туда?
— Да, — как эхо, ответил Тонготар.
Подъехали.
— Здравствуйте, госпожа, — почтительно поклонился ишан Судур, увидев мамашу Тиник. — Я о вас слышал так много доброго! И судьбе угодно было встретить вас вот так, в степи… Куда путь держите?
— В Кафирнихан, куда же! — скрипуче проговорила старуха, не ответив на приветствие. Сердито смотрела на хазрата. — Это же надо — имея такого главного советника, как вы, таксыр, отдать командование исламской армией какому-то чужаку! Что — или оскудели умом наши сыновья, или им занимать храбрости у турок?
— Все временно, уважаемая госпожа, — примирительно заговорил хазрат. — Те приходят и уходят, а Ибрагимбек всегда останется Ибрагимбеком!
— Ладно. До чего договорились там, в Душанбе? Я знаю, я все знаю!
— И это узнаете… Мы теперь возвращаемся в Кукташ. Желаю вам доброго пути! — И тут он увидел Айпарчу. Девушка сидела, завернувшись в тулуп, смотрела — глаза, как два уголька. — О, дочь моя… И ты здесь…
— Могла ли я оставить ее? — самодовольно улыбнулась матушка Тиник. — Айпарча — как дочь мне. Будет угодно судьбе, таксыр, добраться до Байсуна, сама с рук на руки передам родителям. И только тогда буду спокойна.
— Да благословит вас аллах! — сказал ишан Судур.
Слова прощания.
Тугайсары, бесцеремонно указывая рукоятью плети и коротко называя «ты… ты… ты…» — назначил нукеров в охрану ишана Судура.
Разъехаться не успели — показались всадники. Много всадников.
Задувший с севера холодный ветер гнал над рекой колючие снежинки.
Перед повозкой стоял молодой мулла. Между повозкой и костром прохаживался Али Ризо.
Пулатходжаев опустил голову.
«Это и есть самый главный человек, о котором было так много разговоров? — думала Айпарча. — Наверное, он умел красиво говорить, люди слушали его, верили ему… Так же красиво говорил Курбан тогда, под орешиной, и ты слушала его, верила ему… Но вот он — здесь! Значит, он такой же предатель?..»