Впрочем, нет. Не с этого надо начинать устрашающую повесть о заунывных звуках. Вообщем так - сбоку от требни, не со стороны башни, а наоборот, к башенной стороне противоположно, построили заранее этакие небольшие сарайцы. Навроде длинных ящиков, только стоячие. Сделано это было заранее, благости и чистоплотности для. Ибо гостевого народу ожидалось в изобилии, а людям не свойственно долго удерживать в себе съеденное и особенно выпитое. Всё очень чинно сладилось, даже буковки особые на дверцах начертили, мол, эта сараюшка для сударей, а эта, наоборот, для сударушек. И хотя буквы получились одинаковыми, да и читать мало кто из гостей обучался, а уж после тостования и подавно все буквы забылись, тем не менее, все разобрались как-то и определились. Так вот, пользовались этими дощатками с ответственностью. Взять, к примеру, того же Пихту. Он сударь почтенный, знаменитый, над запрудниками голова и староста. Не будет же такой собой огороды поливать, как из лейки? Вот то-то же. Так и в тот раз, пошёл он за требню к сарайчикам, будто бы прямо, будто бы по одной черте... Но, возвращаясь, черту эту утерял. Мало того, вместе с чертой утерял и всякую равномерость, и запнувшись о выперший из земли камушек, сверзился набок. И надо же такому случиться, попал прямиком на сходенки в пивной требенный погребок. Туда-то он целиком и укатился, как солнышко на закате. Там в погребке он и угнездился, когда покатая дверка над ним захлопнулась. Её ещё и досками сверху привалило от этакого грохотания. Но Пихта, будучи человеком отчаянным, ничуть не ошарашился, потому что крепко заснул ещё в полёте.
А что же остальная свадьба? Свадьба благая шумела, веселилась и плела петельки свои дальше. Путь свадьбы извилист и радостен. Так заведено, так и будет.
Отсутствие многоуважаемого Пихты никто не заметил. Кто он такой, чтобы замечать его всякий раз! А тут вдруг случилась жуть лешачья! Пронёсся над застольем кошмарный глас из самых низов! Самый страшный и заунывный из всех, какие бывают. И будто бы даже с надрывом посредине. "Спасите, братцы, мою люууулю!" - неслось над замершими сидячими рядами. Волосы у тех, у которых они были, дыбом встали. "Спасите, братцы, мою люууулю!" - ну не ужас ли!
Тут, конечно, разные настроения начались. Кому-то возмечталось скрыться куда-нибудь, да хоть бы и в леса, да хоть бы и без штанов, если бы довелось. Другим тут же захотелось всё сразу досконально выяснить. Кто, мол, там мяукает столь истошно, да и как так у него это получается, уж не прищемил ли он себе что-нибудь важное? Такими размышлениями показали себя те, другие, как люди степенные, но не основательные, ибо с места из них никто так и не сдвинулся. Сидели себе рядком дальше и размышляли. А иных, наоборот, словно бы потянуло куда-то, подраться захотелось, что-ли... Или же поспасать кого-нибудь. Среди таких всё больше дети малые встречались и мужчины те, что потяжелей. С детьми всё понятно - они и без завываний на месте неусидчивы, а тяжёленькие судари, они всё одно, что дети. Так что в этаком разделении ничего необычного не нашлось. Никакого нарушения всеобщих равновесий. Тут завывание тронуло умы вновь, и уже с новой силой. Настроения усилились. Того и гляди, среди третьих настроений подвиги начнуться или приключения...
А ведь Энвар специально и особо попросил сообщество не поминать в тостованиях их с Зыбкой приключения и подвиги во время недавнего путешествия. Очень уж он смущался, даже почти краснел. Или бледнел, сразу и не разберёшь. Тем более повод не тот. Теперь повод - Зыбочку славить, восхищаться ею и желать всякого. День такой, вернее, дни. А тут, того и гляди, свои подвиги начнутся. Что за оказия с досадой!
Впрочем, ничего этого Энвар не замечал, ни завываний утробных, ни иных колыханий. Шут ему что-то на ухо шептал негромко и они совместно хихикали. Увлеклись. Зыбка тоже увлеклась. Они с Ирмой над скатертью склонились и про хозяйство обсуждали. Даже пальчиками что-то чертили. Дел-то впереди много... Тут не до криков из подземелий, тут хозяйство бы сохранить.
Бляха, этот благородный и отважный запрудник, из-за всеобщего недоумения даже проснулся. Проснулся и тут же распознал, чей же это сладкий голосок носится над широким застольем. Даже захотел строгий вопрос задать, мол, чего это ты так разорался, друг любезный Пихта? Ему ли не знать голосище этого охальника! Крикнет иной раз, как из бочки... Пихта же главный, Пихта же голова! Бляхе этот голосок хорошо известен, он, когда ему эта радость снилась, в холодном поту с лежанки бывало падал... И Мухе голосище Пихты был знаком, как родной. Но сам Муха пока не просыпался, так и дремал, скатёрку лбом подперев. Словом, одного из запрудной троицы явно не хватало. Бляха откашлялся и вопросил сообщество: