Хозяйка крикнула Виктора Петровича. Тот смирно встал у порога. Она обратилась ко мне:
— Вот тебе провожатой. Да машину слушайте. Как машина — то и они.
11
Мальчик молчал и шел сзади. Казалось, что он меня побаивается в темноте. Начиналась ночь, но снег все еще летел, и оттого было тихо. В доме я не посмел закурить, и сейчас радовался первым затяжкам, в голове началось кружение, и постукивало в висках. Тишина успокаивала, только в небе чудился какой-то шорох, но это шелестел снег, а может, просто представлялось, что он шелестит. Дорога теперь выровнялась, и снег по дороге стал мягкий. Нога слышала его, как одеяло. Дышалось легко, воздух густой и свежий, хотелось подольше задержать его в груди и пить, пить.
Безветрие, дома кругом зыбкие, окна светятся, но как-то слабо, будто в тумане. Мальчик отстал, он шел вперед не лицом, а спиной. Я удивлялся, как он не падал, но он шел и шел. Окликнул его: «Поскорей можешь?». Он быстро догнал меня, но не сказал ни слова. Опять двинулся вперед спиной. Прошли мимо нас две молчаливые фигуры. Обе в снегу, не видно лица, безголосые. Мальчик от них отшатнулся, потом обогнал меня. Прохожие не разговаривали. Я оглянулся на них, но они быстро пропали в снегу. Впереди забрезжил широкий свет. Так и дошли до фермы.
Горело везде электричество. Большие навозные кучи отдавали тепло, над ними плавал туман. Рядом с дверью стоял старик с вилами и курил. Из двери тоже пробивался пар, а в глубине шевелилась какая-то сырая, теплая масса. Это шевелились коровы, тихонько помыкивали, и мычание было домашнее, успокоенное. Старик повернулся, отставил вилы. Я его принял сперва за старого, но лицо его близко, под фонарем, выглядело моложе, и руки у него были крупные, сильные. Смотрел он пристально и задумчиво — казалось, знал что-то про меня и не признавался. Спросил у него про Ивана Ивановича.
— Ванька-то? Нарасхват он у нас. Наш Ванька сто тысяч стоит.
Я улыбнулся, вспомнив слова Марьи Степановны об Оне. Такие же точно слова.
— Ваньки нет. Собрались, да ушли туда, — и он показал рукой на дорогу.
— С кем ушел?
— А нашто? С Танькой ушел. Жениться не женятся, а народ дразнят… Пошли, погода позволила, — последние слова сказал медленно, точно действительно знал чего-то, не признавался. Мальчишка всхлипнул от смеха и дернул меня за пальто.
— Они навстречу попали. Я видел…
— Почему не сказал? — Я повернулся к мальчишке обиженно, но он опять засмеялся:
— Они были обнямши…
Скотник угостил меня папиросой. Когда я наклонился к нему прикуривать, то отчетливо бросились на меня его глаза, большие и хитрые. Даже показалось, что подмигнул.
— Давай покюрим… Вот женятся, дак дити пойдют.
Я кивнул ему, согласился.
— Моя вот четверых принесла, дак хорошо. — Он опять подмигнул и с наслаждением затянулся. Потом перестал курить и сказал такое смачное, что я испугался за мальчика. И почему-то не выговаривал букву «у», все юкал да юкал. Видно, надоело разыгрывать. Отбросил папиросу и взялся за вилы. Я кашлянул, он кашель использовал по-своему.
— Без вил пока не обходимся. А навоз — уж трактором, трактором. Знашь бульдозерну лопату — не знашь? — Теперь показалось, что он помрачнел отчего-то и перестал улыбаться. И теперь букву «у» хорошо выговаривал.
— Моих двое на ферме, дак хорошо. Да в школе двое. Придут сюда же.
— У вас дочери?
— Дочеря, все дочеря. Как пойдут рожать после — знай припасай одеяла.
— Зачем одеяла? — удивился я. Уж не смеется ли он, в самом деле.
— А спать-то на чем — на соломе? — И опять казалось, что он смеется и что-то знает. И вдруг открылся: — Ты из газеты, да? До тебя был такой же, вы чем-то походите. На одном солнышке онучи сушили… Тот за Ваньку вцепился и больше — шабаш. А ты к коровам зайди. Что им надавано, не надавано, что почем. Молоко погляди на жирность, а то мои дочеря туда воду спускают. — И он опять засмеялся, но сразу же перестал. — И чистоту проверь, а то сразу свой интерес выдал. Тебе что, наша Танька знакома? Не знакома?
Я удивился — откуда он знает про мою газету. Вот уж правда — в деревне не скроешься. Скотник смотрел на меня и хмыкал, посмеивался, словно в чем-то подозревал. Сразу захотелось уйти. Он не задерживал.
— Через часок приворачивай. Оба будут… — И засмеялся нехорошо.
Еще долго я слышал этот смех. Было неспокойно, и мерзли руки. Я их совал в карманы, но они все равно мерзли, и хотелось на кого-то разозлиться. Обидно, что не встретил. О чем буду писать? Мальчик опять шел сзади, видно, меня побаивался. А может быть, уже не любил. Я чувствовал, что очень устал, хотелось в деревню, в тепло, в висках постукивало, и закрывались глаза. На скотника я уже не сердился, наоборот, вспомнилось, как он кривлялся, только зачем он, кому подражал. Наверное, кто-то из начальства говорил на такой манер, а он передразнивал. Но я-то при чем. Улыбнулся — завтра посмотрю на его дочерей, завтра приду сюда на весь день… А Оня? Но теперь уже все равно. Я знал, что мне никуда не уехать, пока не увижусь, и это было, как приговор. «Дочеря туда воду спускают…». Да он же шутил, конечно, шутил, и я улыбнулся. И опять на секунду забыл про Оню, хотелось идти и идти к горящим огням деревни, словно там будет отдых. По дороге была тишина, снег светился, мерцал под луной и казался ненастоящим. И луна тоже вышла ненастоящая — слишком большая, желтая, медная, и все время то двигалась ко мне, то отдалялась. Под ней шли и шли облака. Завтра будет хорошее небо.