Камень в висок попал, и Вася полег без движенья. Кровь залила все лицо. Даже Зорька напугалась, отпрянула от своего хозяина, но потом видно поняла, что сама же виновата, и стала лизать Васю в щеку. Замыкала тихо, просительно, и Вася потом утверждал, что слышал, как корова гладила его языком по щеке. Подошла к ним пастушиха Поля Катайцева. Поля курила едучий домашний табак, и коровы ее не любили и все время поглядывали на нее удивленно — в такую густую жару Поля одевалась в зеленый брезентовый дождевик.
Дождевик зашуршал где-то рядом, и Вася совсем очнулся, да и в нос ударил знакомый табак. Но уж лучше бы не приходил в себя, потому что сразу нарвался на крик. Поля даже дождевик сняла и с ходу наперла на Ваську: «Пошто привязал камень? Пошто близко к вымю садишься? Каждого учить, переучивать! Как да завинят меня? А что поделаю? Да без свидетелей…» Помогла в этой беде сама Зорька. Подошла к Поле и лизнула ее по руке. Это сильно удивило Полю, потому что коровы к ней близко не подходили. Пастушиха растаяла: «Кака добра, славна коровка — не по хозяевам». А сердце уж все равно отмякло. Даже рану Васькину чем-то присыпала — не то табаком, не то золой от табака. Но все равно помогло.
Вечером приехала мать с пашни, расшумелась посильней пастушихи — худая, мол, на сынка надежда. Только корми да пои, а не заменишься. Но и эта туча прошла. Увидела у него на виске алый рубец и разревелась: «Сирота ты моя, отцовский обрубочек». Пришлось Ваське самому углаживать мать, утешать. Утешал он ее по-своему: не плачь, мол, мама, не горюй. Вот вырасту совсем — так тоже летчиком стану и тебя с собой посажу. А той после этого еще тошнее: «Одного убили, а уж другой готовится. Ох, летчики вы, налетчики…»
В июле мы пошли собирать траву по березовым колкам — сено косить для себя. Еще и клубника не отошла, самая крупная, наливная ягода лежала возле земли, отягощенная последними соками, но нам не до ягод. Не запасешь сена — обездолишь корову-кормилицу, да еще в каждом доме старались оставить на племя бычка или телочку — налоги-то были большие, вот и ро́стили свое мясо. Но не об этом речь, а о сенокосе.
Кто поверит мне, что мальчишка в десять лет может косить. Никто поди сейчас не поверит. А тогда человек такому не удивлялся: война ко всему приучила. Правда, литовка для Васьки была особая — маленькая, легкая, с коротеньким черешком. Принесла ее та же Поля-пастушиха: возьмите, мол, муж про меня делал, только я сама-то кошу большой литовкой, упористой, маленькой-то ково накосишь. Почему-то Поля стала Ваську жалеть, частенько приглядывалась к нему и вздыхала в платочек. Может, вспоминала свою бездетность.
Косил он хорошо, а никто его не учил. Да что удивляться. Кто, например, учит плавать щенка. Вроде недавно глаза открылись, еще шерсть родовая не высохла, еще мать свою сосать не обучился как следует, а брось в воду — и поплывет сразу. И может проплыть большой путь. Так же и с Васькой: раз надо косить — стал косить.
Погода и в середине лета была сухая, правда, немного постояли дожди, но потом опять зарядила жара. В лесу поднялись настоящие травы, потому работалось весело, у людей появилась шутка и настроение, да и с фронта приходили хорошие вести: видать по всему, войну гнало к концу.
Косил Вася без отдыха, хоть и сильно на жаре колотилось сердчишко, но кому пожалуешься, да и мать опять увез колхоз на свои работы, и она наказала сыну — покоси, сынок, хоть маленечко, на тебя обнадеюсь. И все у него выходило складно, как у большого, но вот беда — наткнулся на утиное гнездо. Утка сразу выпорхнула, а яйца остались. Вася наклонился над ними, потрогал, и так они ему понравились, что начал считать их. Притих, словно спрятался. И рядом возле берез тоже тихо было, и солнце сквозь листья доходило до него какое-то особенно теплое, обволакивающее, и облака казались такими тонкими, почти прозрачными, сквозь них другое небо просвечивало, а на желтом пырейнике сидели бабочки, и усики у них чутко подрагивали и задирались вверх, а вдали, за березами, тихонько крякала утка, — и все это вдруг нахлынуло на него с разных сторон, и он почувствовал такую радость, что сразу заснул. Сон был глубокий, без памяти. Может, изняла его усталость, все же не дело — косить в таком возрасте. И ничего бы не случилось, подумаешь, уснул, уморился, если б следом за Васей не шла та самая пастушиха. Поля косила крупно, отмашисто, мужик не каждый угонится, вдобавок — не отдыхает нисколько, отдыхать некогда — сена ей надо поставить на две головы, да еще на продажу хотелось нагрести три-четыре копешки.