Спешит Поля, литовка только позванивает. А Вася уж рядом. Спит и ничего не чувствует. А может, летает во сне на своем самолете. И вот уж совсем близко литовка, а Поля не слышит его, не видит. Еще замах и еще — и вот уж достала литовка Васькину ногу. Какого бога ему молить, что пришлась литовка со скользом, только сорвала со ступни кожу, а чуть ошибись она — и прощай, мой друг, навсегда. В крайнем случае — инвалид.
Закричал он как под ножом. А литовка — ведь тот же нож. Но дело этим не кончилось. На пастушиху сильная злость напала, да, наверно, Поля и сама напугалась, вот и давит криком отчаянье. А крику-то на весь лес: «Ах ты, поганец, ишо разлегся! Ведь не спим, а робим. Ты чё забыл, зачем тебя мать отправила?!» Остановится немножко и опять кричит: «Ты меня под суд подведешь, из-за кого бы доброго…» И опять кричит, а Васька кровью исходит. А Поля точно не видит, так он ей досадил. А потом все же увидела, сдернула с головы еще целый широкий платок и стянула ему пятку платком. И после этого — ну реветь, да реветь. И Васька с ней заодно, а он уж поди от обиды — за что ни возьмется — везде пропал. А Поля рядом скулит: «Как мне перед твоей матерёшкой отчитываться. Всю ты испортил обедню, парень несчастной». А Васька молчит — лишь бы успокоилась пастушиха.
Как на грех мать в тот день приехала с пашни. Конечно, сразу узнала о сенокосном деле, да разве скроешь на ноге рану. Васька присел на лавку в самый темный уголок, теперь не оберешься попреков. Но мать даже слова не выронила. Затихла. Так же замолкает перед грозой природа — не шелохнется ни воздух, ни дерево, не закричит птица. Но материно молчанье еще тяжелее. И оно напугало Ваську, а ее белое от бледности лицо напугало еще сильнее. Стал ждать невиданной для себя расправы. Но дождался истошного причитания: «В кого ты, сынок, такой потерянной? Чьи это грехи на нас пали неотмоленные? Хоть имячко-то свое не забыл? Ох, летчик ты мой, налетчик…»
Вася слушал, моргал затаенно, чувствуя, что большая беда пронеслась стороной, осталась маленькая. Но мать не унималась: «Разе можно спать под литовкой. Пастушиху-то напугал до родимчика. Как дале-то будем жить. И в кого ты растяпистой?» Вася в ответ — ни слова. И теперь уж мать напугалась его молчания, подумала с ужасом — поди, в голове какая затычка вылетела. Еле успокоилась в тот вечер.
Много у Васи было и прозвищ. Да у кого их нет. Но у него были самые злые. Например, Колбаса. С чего бы родиться такому слову, да в голодный год. Но одна причина все же была.
Напротив Васи, через дорогу, жил приезжий учитель — ласковый, седой человек. Он всем давал книги на дом, и Вася у него тоже брал книги. Читать, правда, некогда, но зато пролистывал все картинки.
В тот вечер Вася тоже зашел за книгами, а учитель накануне получил от родни посылку. Зашел к ним Вася, а на учительском столе лежит большой и пахучий сверток. Это и была колбаса. Учитель нарезал ее тонкими, слюдяными ломтиками и ел без хлеба. И прежде чем проглотить, ломтик долго мумлял губами. У Васи закружилась голова от такого приятного запаха, и, наверно, это на лице отразилось, потому что учитель сразу же перестал жевать. Потом улыбнулся, наклонился над своим свертком, и скоро Вася получил из его рук большой кусок колбасы. И Вася про книги забыл, сразу побежал домой со своим подарком. Дома без посторонних глаз откусил немного, разжевал — и сразу задохнулся от удовольствия. Но больше есть не стал — решил сохранить этот праздник до матери. Завернул колбасу в бумажку и спрятал в березовый туесок, где хранились нитки с иголкой, пуговицы и другое старье. Пусть полежит до матери. Приедет с пашни — то-то обрадуется мясной еде.