— Помоги сесть, — попросила она.
Люба подсунула руки под её спину, приподнимая. Надя опёрлась на подушки — живые, тёплые, пахнущие травами — и оглядела комнату.
Всё было как прежде. Мерцающие стены, пульсирующий потолок, мягкий розоватый свет. Но она чувствовала себя так, будто вернулась с того света.
— Есть хочешь? — спросила Люба. — Вера принесла фруктов. Говорит, вкусные.
— Вера здесь?
— А где ж ей быть? — раздался голос от входа.
Вера появилась в проёме, таща поднос, доверху наполненный чем-то ярким и сочным. Она плюхнула его прямо на ложе рядом с Надей и уселась рядом на пятки.
— Жрать давай, — скомандовала она. — Вон те, розовые, самые сладкие. Я уже проверила. Не отравишься.
Надя слабо улыбнулась и взяла фрукт. Он был тёплым, упругим, с тонкой кожицей, которая лопалась от лёгкого нажатия, выпуская сок. Она откусила — и по телу разлилось тепло. Вкус был сложным: сладким, с кислинкой, с какими-то цветочными нотками, от которых кружилась голова.
— Вкусно, — сказала она.
— А то, — довольно кивнула Вера. — Я тут уже во всё вникаю. Знаю, какие фрукты когда есть, какой водой умываться, чтоб кожа сияла, и даже где у них тут... ну, личные комнаты.
Она подмигнула, но в глазах не было обычного озорства. Скорее, какая-то растерянность.
Надя доела фрукт, взяла следующий. Силы возвращались медленно, но верно.
— Ладно, — сказала она, прожевав. — Выкладывайте, что случилось. Пока я спала. Чувствую, что не просто так вы обе здесь сидите с такими лицами.
Люба и Вера переглянулись.
— Говори ты, — кивнула Вера Любе. — Твоя тема.
Люба глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Руки её дрожали, и она сцепила их в замок на коленях.
— Надя, я... я не пойду воевать.
Тишина повисла в комнате такая густая, что её можно было резать ножом.
— В смысле? — переспросила Надя, хотя расслышала прекрасно.
— Я не смогу убивать, — выдохнула Люба. Слёзы уже стояли в её глазах, готовые пролиться в любую секунду. — Я ветеринар. Я привыкла лечить, спасать, выхаживать. Даже когда Серёжа... когда его не стало, я ушла в работу с головой, потому что могла помогать животным. А тут — люди. Почти люди. И я должна буду... нет. Не могу.
Она разрыдалась, закрыв лицо руками. Плечи её тряслись, сквозь пальцы текли слёзы, падая на перламутровую ткань накидки.
Надя смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Люба всегда была самой мягкой из них троих. Самой ранимой. Самой доброй.
Вера придвинулась к Любе, обняла её за плечи, прижала к себе.
— Ну ты чего, дурочка? — голос Веры звучал хрипло, будто она сама еле сдерживалась. — Мы же не заставляем. Никто не заставляет.
— Я вас подвожу, — всхлипывала Люба. — Вы там будете жизнями рисковать, а я тут... в тепле...
— Ты будешь раненых лечить, — твёрдо сказала Надя.
Люба подняла на неё заплаканное лицо.
— Что?
— Раненых. — Надя отложила фрукт и села ровнее, хотя каждый позвонок отзывался болью. — Слышала, что говорили старейшины? В битве будут потери. Воины будут умирать и получать раны. Кто-то должен их латать. Кто-то, у кого руки не для убийства, а для спасения.
— Ты думаешь?.. — Люба шмыгнула носом.
— Я знаю. Айко говорил: целителей среди ауришей мало. Все, кто мог лечить, ушли в воины, потому что не хватает бойцов. А тебе сам дар дан — сострадание. Ты будешь нужнее в лазарете, чем в поле.
Люба смотрела на неё с такой надеждой в глазах, что у Нади защемило сердце.
— Правда?
— Правда. — Надя протянула руку и коснулась её мокрой щеки. — Ты делаешь правильный выбор. Кому-то нужно оставаться человеком, когда все вокруг звереют. Исцелять — это не менее важно, чем убивать. Может, даже важнее.
Люба уткнулась лицом в плечо Веры и разрыдалась снова — но теперь уже легче, будто гора с плеч упала.
Вера гладила её по спине и смотрела на Надю поверх Любиной головы.
— А я? — спросила она тихо, чтобы Люба не слышала. — Что мне делать?
— А ты чего хочешь? — так же тихо спросила Надя.
Вера помолчала, потом вздохнула.
— Хочу воевать. Хочу быть полезной. Хочу... — она запнулась, подбирая слова. — Хочу чувствовать, что я здесь не просто так. Не просто самка для размножения. А боец. Как ты.
— Так стань.
— Легко сказать. Меня же никто не учит. Риан... он ко мне не приходит. Ну, приходит, еду приносит, смотрит глазами, полными обожания, и уходит. Ни разу не коснулся. Ни разу!
В голосе Веры впервые прорезалась настоящая боль. Не та показная, которой она прикрывалась на Земле, а настоящая, глубинная.
— Может, я ему не нравлюсь? Может, я не такая, как надо? Слишком громкая, слишком пошлая, слишком...