— Нормально?
— Это делает тебя живой. Мёртвым не страшно. Мёртвым вообще ничего не страшно. А ты живая. Значит, имеешь право бояться.
Надя почувствовала, как лёд в груди начинает таять.
— Но если ты позволишь страху управлять тобой — ты проиграешь. Если же ты примешь его, как часть себя, и пойдёшь дальше — ты победишь.
— Как?
— Дыши, — сказал Морвуд. — Просто дыши. Чувствуй страх каждой клеткой, но продолжай дышать. И делать то, что должна.
Надя закрыла глаза.
Она чувствовала страх. Он был здесь — холодный, липкий, огромный. Он говорил ей: «Ты не справишься. Ты слабая. Все умрут по твоей вине».
— Я слышу тебя, — прошептала она. — Я знаю, что ты здесь. Но ты мной не управляешь.
— Ещё, — голос Морвуда звучал одобрительно.
— Я боюсь, — сказала Надя громче. — Я очень боюсь. Боюсь за Айко, за Веру, за Любу, за себя. Но я всё равно пойду в бой. Потому что это мой выбор.
— Хорошо.
— И если я умру — я умру, защищая тех, кого люблю. Это лучше, чем жить в страхе.
Тьма рассеялась полностью.
Надя стояла в круге чёрных камней, покрытая холодным потом, дрожащая, но живая. Морвуд смотрел на неё своими пустыми глазами.
— Ты прошла, — сказал он. — Первый урок.
— Был только первый? — выдохнула Надя.
— Их будет много. Но главное ты поняла: страх — не враг. Он твой сторож. Твой телохранитель. Твой советчик. Но не хозяин.
Он протянул руку и коснулся её плеча. Тепло разлилось по телу, смывая остатки ледяного ужаса.
Глава 20. Трапеза воинов
После урока страха Надя еле держалась на ногах.
Морвуд отпустил её без лишних слов — просто кивнул и растворился в тумане. Надя сделала шаг, второй, и поняла, что ещё немного — и упадёт прямо здесь, на этой мёртвой земле.
— Надя!
Айко подхватил её под руку, не давая рухнуть. Лицо его было бледным — насколько вообще может быть бледной розовая кожа.
— Ты как? — спросил он, вглядываясь в её глаза.
— Жива, — выдохнула Надя. — Кажется.
— Ты белая как мел. И дрожишь.
— Там было... холодно. Очень холодно.
Айко прижал её к себе, пытаясь согреть. Надя уткнулась носом в его грудь и с удивлением поняла, что по щекам текут слёзы. Она даже не заметила, когда начала плакать.
— Пойдём, — тихо сказал он. — Надо поесть. У воинов сейчас общая трапеза. Тебе нужно восстановить силы.
— Я не могу ни на кого смотреть, — прошептала она. — Я разваливаюсь на части.
— Можешь. Ты сильная. И никто не осудит тебя за слабость после урока Морвуда. Все здесь знают, что это такое.
Он обнял её за плечи и повёл через лагерь.
Общая трапеза воинов проходила в огромном шатре — вернее, в сооружении из живых лиан, переплетённых так плотно, что они образовывали настоящий купол. Внутри стояли длинные столы и скамьи, вырезанные из камня, но покрытые мягким мхом для удобства.
Когда Надя вошла под руку с Айко, все взгляды обратились на неё.
За столами сидели десятки воинов — красные, чёрные, серые, фиолетовые. Они ели, пили, громко разговаривали, но при появлении Нади разговоры стихли.
— Смотрите, — раздался чей-то голос. — Землянка идёт.
— После Морвуда? — спросил другой. — Живая?
— Дышит вроде.
— Повезло.
Айко провёл Надю к столу, где уже сидели несколько воинов. Они подвинулись, освобождая место.
— Садись, — сказал Айко, усаживая Надю на скамью. — Я принесу еды.
— Я сама могу...
— Сиди.
Он ушёл к раздаточным столам, а Надя осталась сидеть под перекрёстными взглядами.
Напротив неё сидел красный воин — не Корвус, другой, помоложе. Он с любопытством разглядывал Надю, жуя какой-то длинный корнеплод.
— Ты правда выдержала Морвуда? — спросил он с набитым ртом.
— Правда, — ответила Надя. Голос всё ещё дрожал.
— И как? Страшно?
— Очень.
— А что он показывал?
— Что я не смогу защитить тех, кого люблю.
Красный воин кивнул, будто это было совершенно обычное дело.
— Мне он показывал, как я убиваю своих, — сказал он просто. — Своих же воинов. В ярости. Не различая, кто враг, а кто друг. До сих пор кошмары снятся.
Надя посмотрела на него с новым пониманием.
— И как ты с этим живёшь?
— А никак. Живу. Воюю. Стараюсь контролировать гнев.
Он протянул ей кусок какого-то хлеба — тёплого, пахнущего травами.
— Ешь. После Морвуда надо есть. Восстанавливать силы.
Надя взяла хлеб, откусила. Он оказался неожиданно вкусным — мягким, чуть сладковатым, с ореховым послевкусием.