— Люба, ты серьёзно? — Надя шагнула к ней. — Ты сейчас защищаешь этого...
— Я не защищаю, — перебила Люба. — Я просто говорю, что чувствую. Вы можете надо мной смеяться, но когда он смотрел на меня, мне хотелось... не знаю... обнять его. Чтобы мы оба перестали страдать.
Надя смотрела на подругу и не узнавала её. Тихая, забитая Люба, которая год не могла смотреть на мужчин, вдруг говорит об инопланетянине с такой нежностью?
— Вы обе с ума сошли, — констатировала она. — Вас похитили, а вы уже готовы раздвинуть ноги перед первыми встречными.
— А что ты предлагаешь? — Вера встала с листа и подошла к Наде вплотную. — Бить в барабаны? Требовать справедливости? Устраивать голодовку? Мы на другой планете, Надя. Обратной дороги нет. И мы здесь — единственные женщины. У нас есть выбор: либо принять это и попытаться получить хоть какое-то удовольствие, либо сдохнуть от тоски в одиночестве.
— Удовольствие, — горько усмехнулась Надя. — Ты называешь это удовольствием?
— А ты называешь то, что было с розовым, пыткой? — прищурилась Вера. — Честно, Надь. Ты кончила от его поцелуя? Хоть раз за эти пять лет ты кончала от поцелуя?
Надя промолчала. Потому что ответ был очевиден.
— То-то же, — Вера удовлетворённо кивнула. — Я не говорю, что всё хорошо. Я просто предлагаю смотреть правде в глаза. Мы здесь. Навсегда. И если мне суждено стать женой инопланетного монстра, я хотя бы сделаю так, чтобы мне было хорошо.
— Они не монстры, — тихо сказала Люба.
Вера и Надя уставились на неё.
— Ты видела, как зелёный поддерживал Веру, когда она пошатнулась? — продолжила Люба. — Осторожно так, будто она хрустальная. А розовый... Надь, он же извинился. По-настоящему извинился. И ушёл, хотя мог бы настаивать. Они не насилуют, не заставляют. Они просят.
— Потому что мы им нужны, — отрезала Надя. — Если бы мы были не нужны, они бы не церемонились.
— Может быть, — согласилась Люба. — А может быть, они действительно другие. Добрые. Чувствительные. Мы же ничего о них не знаем.
— И узнавать не собираюсь, — Надя отвернулась к стене.
Вера закатила глаза.
— Ну-ну. Посмотрим, как ты запоешь, когда розовый снова рядом окажется. Я видела твой взгляд. Ты хотела его. И это без касания, между прочим.
— Заткнись, — буркнула Надя.
— Ага, как скажешь, — Вера зевнула, потянулась и снова плюхнулась на лист. — Ладно, я спать. Завтра разберёмся. Надеюсь, эти... ауриши... принесут пожрать. Жрать охота зверски.
Люба осталась стоять рядом с Надей.
— Надь, — тихо сказала она. — Ты как?
— Нормально, — голос Нади дрогнул.
— Врёшь.
— Да.
Люба осторожно коснулась её плеча. Лишь пальцами – легко, по-дружески. Но Надя всё равно дёрнулась. Слишком свежи были воспоминания о том, как чужие прикосновения взорвали мозг.
— Прости, — Люба убрала руку. — Я просто хотела... чтобы ты знала. Я на твоей стороне. Что бы ты ни решила.
Надя обернулась.
Люба стояла перед ней — маленькая, хрупкая, с влажными глазами. И впервые за всё время Надя увидела в ней не просто "бедную девочку, у которой погиб жених". Она увидела женщину, которая нашла в себе силы протянуть руку помощи, хотя сама еле держалась на ногах.
— Спасибо, — выдохнула Надя.
Они обнялись. Коротко, крепко, по-настоящему.
— Всё будет хорошо, — прошептала Люба. — Не знаю как, но будет.
— Откуда такая уверенность?
— Если бы мне год назад сказали, что я окажусь на другой планете и буду жалеть инопланетянина с голубой кожей, я бы рассмеялась. А теперь... — Люба разжала объятия и слабо улыбнулась. — Теперь я понимаю, что ничего не знаю об этом мире. И возможно... Возможно, это шанс.
— Шанс на что?
— Начать жить заново. Там, на Земле, у нас ничего не было. Только боль и пустота. А здесь... здесь есть хоть что-то. Новое. Неизвестное.
Надя молчала.
Где-то глубоко внутри неё эти слова отозвались эхом. Но сверху толстым слоем лежали злость, страх и недоверие.
— Иди спать, Люб, — сказала она устало. — Завтра правда разберёмся.
Люба кивнула и отошла к своему листу, свернулась калачиком, укрываясь пальто.
Вера уже посапывала, раскинувшись на своём ложе с беспечностью человека, которому на все плевать.
А Надя осталась стоять у стены, глядя на живое переплетение лиан, в которых то загорались, то гасли крошечные огоньки.
Она поднесла пальцы к губам. Они до сих пор горели.
И где-то внизу живота всё ещё пульсировало тупое, ноющее желание, которое не проходило, несмотря ни на злость, ни на страх.