Я осеклась. Потому что вспомнила, что мне говорил дракон. О том, что феникс, принявший проклятие, умер на месте. Он действительно мог навешать на уши лапши прадеду Миранхарда, но эту же лапшу тот и понес дальше в мир. Искаженную правду о том, как снять проклятие и о том, что вообще случилось. Получается, Легран в самом деле не знал?
На миг в груди кольнуло совестью, но ее я тоже затолкала поглубже.
— Не знал, — подвела итог я. — Он действительно не знал.
Бабушка улыбнулась, а я продолжила:
— Это ничего не меняет. Все узнают о том, что случилось. Алые сирин заслуживают того, чтобы их история стала известна, чтобы они перестали быть теми, кто просто сбежал в неизвестном направлении. Чтобы все узнали, что они не исчезли, а были стерты. И кем.
Улыбка сбежала с ее лица, я же обхватила себя руками. Мне было холодно, невыносимо холодно, но, похоже, с этим холодом мне предстоит жить какое-то время.
— Я попрошу Миранхарда помочь нам с переездом в земли алых сирин. Туда же мы перевезем Веру, — произнесла твердо. — Сегодня же. Очень надеюсь на то, что ты поедешь с нами.
Не дожидаясь ответа, я вышла из комнаты, направляясь к себе. Не представляя, что ждет меня дальше, но точно зная одно. Я смогу с этим справиться. Ради прабабушки Лизы, ради Веры, ради своей семьи и всех алых сирин, чьи голоса затихли в одно мгновение. Этот мир слишком долго жил во лжи. Пришло время ему узнать правду.
Легран Леах
— Он сделал — что? — уточнил Виорган, словно не мог поверить своим ушам.
Легран тоже не мог поверить. Ни глазам, ни ушам, ни всему остальному, но от этого факт не переставал быть фактом: его дед уничтожил целый народ. Просто так, потому что сила правящего рода феникса в полной мощи на такое способна, это боевая сила. Она в самом деле способна уничтожать без следа, выжигая даже не до пепла, до микрочастиц. Наверное, если бы кто-то ему сказал такое, он бы тоже не поверил. В лучшем случае. В худшем — отправил бы в темницу за оскорбление императорского рода. Вот только сейчас получалось, что быть потомком такого рода оскорбительно. Не говоря уже обо всем остальном.
— Ты… ты это сейчас серьезно? — вновь переспросил потрясенный брат.
Вместо ответа Легран перевел взгляд за окно. Сумерки на границе с лесом надвигались стремительно, а давящая атмосфера здешних мест довершала обстановку даже без тяжелого свинца туч, готового разорваться проливным дождем. Темные, как мазня художника не в настроении, верхушки деревьев тревожно шумели под порывами ветра.
Шаэрские твари — так называли тех, кто выходил из этого леса. Способные уничтожить того, кто оказался перед ними беззащитным, в секунду, они являлись самой страшной угрозой для этого мира. Хотя, как выяснилось, не самой.
— Серьезнее некуда, — произнес Легран и взглянул на вытянувшегося перед ним брата.
Изумление на его лице сменилось непониманием, затем — шоком. Да, что и говорить, таких новостей явно никто не ожидал. Ему стоило бы подумать о следующем политическом ходе, но все, о чем он мог думать сейчас, а точнее, о ком — Надежда. Он с самого начала считал ее той, чьи предки были виновны в случившемся с его родом. С его семьей. С народом в том числе — в борьбе с шаэрскими тварями фениксы гибли, не имея полной мощи и силы.
Он считал ее в точности такой же: во всем преследующей свои цели. Ищущей выгоду. Капризной, избалованной, готовой на все — просто потому, что она была алой сирин. К сожалению, даже несмотря на это он не мог избавиться от этого манящего притяжения. Притяжения, которое представлялось опасным и безрассудным попустительством. Ведь в его правде долгое время была история, где алые сирин покидают мир, а их правительница, обманом заманившая деда к себе, чтобы проклясть, ударяет его тем самым заклинанием. Такую «правду» знали и драконы. «Правду», согласно которой дед промедлил, не способный ударить кинжалом женщину, и за это поплатились все.
Прадед Миранхарда ничего не заподозрил просто потому что чтобы представить себе такой поворот событий, нужно обладать особым складом ума. Таким, каким обладал дед. Теперь уже Легран не сомневался в том, что его прародитель уничтожал всех неугодных, наслаждаясь дарованной ему силой, как сильнейшим оружием. В том, что Лиза была права, когда подозревала деда в убийстве своих родителей. В том, что все они все это заслужили. В том числе и ненависть Надежды.
Он видел, как ужас в ее глазах сменяется холодом, превращаясь в ледяную стену. Да что там, он сам жил с такой стеной долгие годы, совершенно ничего не видя через эту бесконечную толщу, застилающую ему глаза. Потому что если бы видел, если бы разглядел — ни за что не позволил бы случиться тому, что случилось. Не позволил бы себе смотреть на нее свысока. Окатывать холодом раз за разом, указывать на ее положение, отталкивать. Никогда не позволил бы ее себе потерять.
Несколько лет после смерти отца Легран словно жил во тьме. Он рано лишился матери, почти не помнил ее — и ее смерть тоже относил на счет алых сирин, потому что отец не смог спасти маму во время рождения Виоргана. К брату он относился как к данности, а вот отца… отца боготворил. Когда его не стало, мир превратился в ледяную пустыню, и в сердце, и в разуме даже в самые жаркие дни стояла зима.
Пока не появилась Надежда. Она словно вытряхивала его из этого сковавшего по рукам и ногам панциря, заставляя чувствовать. Снова. И это злило еще сильнее, еще сильнее хотелось ее уязвить.
Тишина.
Сейчас, когда ее больше не было рядом, снова наступила тишина. Сквозь которую тонкой струйкой в сердце струилась боль. Узнав, что она улетела с Миранхардом, он рвал и метал. Легран мог представить, что Надежда все-таки вернется в свой мир, наплевав на него (со свойственным алым сирин эгоизмом, разумеется), что она переметнется к дракону (хотя сама мысль об этом заставляла внутри полыхать звездный огонь). Но что он потеряет ее вот так, бесконечно и навсегда — нет. О таком Легран никогда не думал.
Да и не мог даже представить. Кто в здравом уме способен представить такое?
— Легран, — голос брата выдернул из тяжелых мыслей.
Виорган подтянул к себе ногой табурет: грубый, наспех сколоченный — но такова уж была вся мебель здесь, и сел. Сам Легран давно сидел на таком же, не в силах стоять, сейчас ему казалось, что вся тяжесть этого мира рухнула ему на плечи и все сильнее вдавливает в землю.
— Легран, — повторил Виор. — А Надя? Как она?
Лучше бы он это не спрашивал.
— Не знаю, — сухо ответил он.
Сухо и скупо, будто ему было совершенно безразлично. Вот только безразлична эта женщина ему никогда не была, как бы Легран того ни хотел. Никогда рядом с ней не получалось оставаться равнодушным, собранным и отстраненным. Оттого сейчас и было так больно — знать, что ее прощения он никогда не добьется. Да и о каком прощении может идти речь? Прощения можно было просить за то, что он ее отшлепал. Но как просить прощения за такое?
— Не знаешь или не хочешь знать? — прищурившись, уточнил Виор.
— Чего ты от меня хочешь? — Легран снова вскинул голову и посмотрел на брата в упор.
— Вопрос в том, чего хочешь ты.
— Нет. Вопрос в том, чего хочет она. А она, я уверен, больше никогда не захочет меня видеть. И будет права.
На краткий миг в казарменной комнатушке повисла тишина. Виору, как брату императора, полагалось отдельное жилье даже среди военных, а ведь он отправил его сюда просто потому, что тот был неудобным. Говорил в лицо неприятные вещи, а еще засматривался на Надежду. Ну и чем он после такого отличается от своего деда?
— Она мне не верит, — подвел итог он. — Не верит и никогда не поверит в то, что я ни о чем не знал. Ты был прав, Виорган, мне с самого начала стоило ей рассказать правду. Ту правду, которую знал я. Поговорить с ней откровенно. Хотя это вряд ли помогло бы, возможно, сейчас я бы не чувствовал себя так паршиво.