А ещё теперь не оставалось ни малейших сомнений, что мужчина напротив некогда был выходцем того же мира, что и я.
— Но как? — недовольно повторив его же вопрос, спросила я, нехотя оторвавшись от документов, которые тут же забрал для более тщательного изучения Гейб. — То есть почему? То есть, вы переместились сюда сами, и тело и душа, — тогда как моё бренное вместилище осталось в вагоне метро. И хорошо, если его заняла Диметрис, а не кремировали за государственный счёт, потому как едва ли кому-то было до меня дело.
— Если я знал, Наденька. Если бы я знал.
Его глаза смотрели не менее ласково, чем звучал голос, и я непроизвольно закусила губу. Звал ли меня кто-нибудь так? Сомневаюсь. Разве что всё та же соседка, когда в очередной раз приходила просить снять дурного кота. Но той от меня хотя бы польза была.
С другой стороны, я понимала, кем являлась сейчас — приветом из прошлого, настолько далёкого, что уже и не понять, существовало ли оно на самом деле или это происки ухудшающейся памяти, а то и расшалившейся фантазии. Наверное, и документы хранились не потому, что он всё ещё надеялся однажды вернуться, а лишь затем, чтобы в минуты, когда кажется, что ты это всё придумал и не было никогда никакого другого мира, посмотреть на них, подержать в руках, осознать реальность воспоминаний.
У меня же была только картина, которую я пока так и не решилась забрать у Лисёнка.
Для продолжения разговора мы переместились на кухню, пить ароматный чай с листочками смородины из того самого садика, и есть твердоватые, но всё равно вкусные сухари.
Любопытство мучило и трясло изнутри, но я не позволяла ему взять верх, дав пожилому мужчине возможность самому решать, когда он будет готов рассказать собственную историю. А когда он всё же заговорил, стиснула обеими руками кружку, почему-то волнуясь больше, чем говорила сама, и уж точно больше, чем Гейб, слушающий предельно внимательно, но без излишних эмоций.
Не знаю, чего между нашими «приключениями» было больше — сходств или различий. Пожалуй, хватало и того, и другого. В его попадании тоже был виновен транспорт, только не метро, которого тогда в нашем городе и в планах не было, а трамвай. Побитый временем вагончик семнадцатого маршрута, это он помнил до сих пор. И то, как молодой студент лечебного факультета, возвращаясь зимним вечером с занятий, придремал на сиденье у окна, а проснулся на конечной остановке другого города и другого мира. С собой были лишь лекции, пишущие принадлежности, да документы с деньгами, которым здесь была грош цена.
Только сейчас я в полной мере осознавала, насколько мне повезло. Со всем, начиная от времени года и заканчивая тем, что не пришлось устраиваться жизнь с нуля, достаточно были притвориться той, чьё тело заняла. У Михаила Семёновича единственным везением можно было назвать подходящую форму одежды (ведь переместиться из лета в зиму было и вовсе равносильно смерти) да и то, с натяжкой.
Пожалуй, именно сейчас, без всяких там спецэффектов, практически незаметно, я научилась сопереживать кому-то. Потому как слушать его откровения без мурашек по коже, а иногда и без содрогания, было просто нельзя. Пятидесятые и для этого мира были непростым временем, здесь тоже только недавно отгремела война, так что устроиться легко и играючи было попросту невозможно. Тем более человеку, за шкирку выдернутому из привычных условий и даже в страшном сне не способном представить нечто подобное. До современного обилия фильмов и книг о попаданцах было ещё жить и жить, сомневаюсь, что хотя бы «Янки из Коннектикута» были переведены и изданы у нас. Как и до интернета, где в любой момент можно получить недостающие знания.
Но, наверное, тем и отличается настоящий русский человек — своей стойкостью, способностью выкарабкаться из самой глубокой ямы. Вцепляясь зубами, ногтями, выбиваясь из сил, но всё же добраться до верха и получить свой заслуженный трофей.
Для простого парня Миши таким «трофеем» стала такая же простая местная девочка — Эльза. Я совсем не удивилась, услышав, как он звал свою, уже покойную, жену — Лизонька. Дочка владельца небольшой конюшни и учительницы, мечтающая стать ветеринаром, чтобы лечить животных, а по факту излечившая как минимум одну человеческую душу, потерявшую к тому моменту и веру, и надежду. Любовь, вопреки поговорке, оказалась самой живучей.
— Дед, нам-то почему не сказал? — не выдержал Гейб, когда не самая короткая эпопея подошла к концу, точнее, к счастливому финалу. — Или мама знает?
— Не знает, — отмахнулся Михаил Семёнович, отставляя опустевшую кружку. — Да и к чему трепаться-то? Давние дела, позабытые уже. Я уж и сам поверил, что не было ничего, «корочки» вон, с того дня, как Лизонька меня оставила, не доставал…