– Просто подпевай, – примостившись на высоком стуле, улыбнулся Риэль. Женя кивнула и села на маленькую скамеечку у его ног, тщательно продумав позу: чтоб петь можно было и смотрелось красиво. А выглядеть она уж постаралась!
Как пел Риэль! Зачем ему нужно было это эхо, которое и слышно-то было, наверное, только в первых рядах, а вот его голос звенел, как колокол. Публика аплодировала стоя. А Гартусу – сидя и довольно вяло. И Риэль победил в очередном конкурсе, а потом полчаса извинялся, что именно он, а не оба: ведь Женя еще ученица, потому у них не дуэт, таковы правила. «Но если бы ты пела плохо, он не победил бы, – добавил один из незнакомых финалистов, – поздравляю, Женя, ты молодец. Интересно было бы послушать тебя соло».
В Миддике они пробыли еще несколько дней, преимущественно развлекаясь и отдыхая, что сопровождалось изрядными возлияниями, хотя Риэль вовремя останавливался, ну а Женя всегда меру знала. Симур вообще пил мало, объясняя это точно как бывший алкоголик дядя Саша из сорок седьмой квартиры: «Я свое уже выпил». Риэль иногда поглядывал на Женю со странным выражением лица, и она не сразу поняла, что означают эти взгляды. Он ждал, когда ей надоест Миддик. Он не двинется с места, пока не захочет она. Это одновременно восхитило, умилило и подняло настроение на полгода вперед, поэтому она с самым невинным видом спросила, куда и когда они пойдут дальше, сколько, мол, можно жить в этом пряничном городке… Риэль просиял.
Женя умела скрывать свои мысли и желания, и он не догадался, что ученица вовсе не прочь пожить здесь еще месячишко-другой, не из-за прелестей самого города, а из-за чудес оседлой жизни – возможности сходить в баню (здесь это было модно) и половить на себе завистливые взгляды аборигенок, возможности спать в ночной рубашке, а не всего лишь скинув туфли, на постельном белье, а не на одеяле, уже не особенно чистом, отсутствии необходимости идти целыми днями… Хотя скажи она «я устала» – и можно хоть весь день валяться не травке и смотреть в небо. Если есть что пожрать, разумеется.
К тому же Миддик был очень дорогим городом, даже дороже столицы. Здесь было несколько театров, включая оперный, и уж конечно, они посмотрели представления (полный отстой с закатыванием глаз, ломанием рук и завываниями), был настоящий музей, который привел Женю в состояние эйфории, потому что такого она не видела никогда. Помимо более-менее обычной живописи-скульптуры и, так сказать, произведений народных промыслов, так сказать, были там просто невероятные творения, по словам Риэля, созданные магами: картины – не картины, то ли объемные, то ли с голографическим эффектом, почти живые. В морской воде играли солнечные блики, песок пересыпался под ветром, шевелились листья деревьев, и это сопровождалось не только звуками, но и запахами. Риэль насилу ее оттащил, когда служитель третий раз напомнил, что музей закрывается.
Магия… За эти месяцы Женя не видела ее ни разу; ведь и портал, и обучающая машина для нее выглядели как продукты технологии, и в слова Тарвика о вкладе магов ей не особенно верилось. По крайней мере, для нее это было обыкновенным хайтеком… то есть, разумеется, не обыкновенным, фантастическим, но хайтеком. Магия же почему-то прочно ассоциировалась со средневековьем. Латы, замки, мечи, посохи… Лат здесь не носили, мечи тоже полагались далеко не всем, то есть и Риэль мог бы прицепить его на пояс, да только удивлялся: зачем бы, все равно не боец, фехтовать не умею совершенно, а если вдруг разбойники, все равно в одиночку не отбиться. Стражники, то есть обыкновенные патрульные полицейские в привычной терминологии, носили форму: темные штаны и рубашки практичного покроя, к зиме надевали еще куртки, на поясе у них, как у американских копов, было навешано много всего: и дубинка, на взгляд Жени, коротковатая, и нечто вроде наручников, и кожаные футляры, напоминающие кобуры, и ножны с впечатляющих размеров кинжалами, и специальные кармашки для метательных ножей, и маленькие скорострельные арбалеты. Мечей у них не было. Навстречу не раз попадались горожане, придерживающие эфесы, или всадники с ножнами на перевязи, как у мушкетеров, но определенных критериев не было. Хочешь носить – носи. Но неудобно же.
Огнестрельного оружия не было вообще, потому что не было пороха. Селитры тут не было. Совсем. Риэль не особенно много знал о полезных ископаемых Гатаи – металлы драгоценные или полезные, минералы драгоценные или полезные, некая полумифическая жидкость, активно используемая магами, а не все ли тебе равно, дорогая…
В общем, конечно…
Они распрощались с Симуром и отправились в путь. Кошелек Риэля, утяжелившийся после состязаний, уже основательно похудел: дорого стоило и жилье, и еда, но еще дороже – искусство, а они четыре раза были в театрах, два – в музее, один – в цирке. Женя вспомнила, что Симур говорил о талантах Риэля. Тот засмеялся: было дело, и акробатикой занимался, и жонглировал, просто необходимость отпала, достаточно зарабатывает и пением. Но для Жени он тут же устроил представление: прошелся колесом, прошелся на руках, сложился в несколько поз, которым любой йог позавидует, пожонглировал разными предметами и прямо на безлюдной дороге принялся учить Женю танцевать. А на привале, расчесывая изрядно отросшие волосы, она спросила, почему он выгорел на солнце, а она как была рыжей, так и осталась. Риэль не понял: что значит выгореть? Это как?
На этом солнце не выгорали ткани, не выгорали волосы, оно не давало никакого загара – Женя видела и по себе, и по Риэлю: лицо, руки и тело были одного цвета, у него – белые, у нее – смугловатые. Таким белобрысым он был всегда. Солнце не напекало голову. Женя давно потеряла и бейсболку, и шляпу, все боялась – ведь жарко, палит… оно палило, только без последствий. Пришлось рассказывать не только про поездки к морю и лежание на берегу в полуголом виде, но и про солярии.
По сравнению с летом действительно похолодало, и на ночь Женя надевала куртку, купленную на деньги Хайлана, они ложились на одно одеяло и укрывались вторым, и Риэль обещал в первом же городе обзавестись палаткой, в Миддике они были уж вовсе фантастически дорогие.
Жизнь была прекрасна. Мир был прекрасен. Риэль был прекрасен, потому что справился со своей подавленностью и перестал все время развлекаться молчаливым самобичеванием. Надо сказать, что мужчины, способные чувствовать так сильно, Жене еще не попадались. Может, не везло… Помнила она рассуждения Вадика (склонен был юноша к философствованиям, уши порой вяли) насчет того, каким должен быть мужчина. Чтоб без слюней, чтоб эмоций поменьше, чтоб расчета побольше, любовь – это, конечно, здорово, но главное чтоб дело было, характер, сила…
И, в общем, примерно такие представления у Жени и были. Обилие эмоций – удел женщин, мужчина должен делом заниматься, а не предаваться горестным мыслям, а они, нежные, слабые, тонко чувствующие, должны только прислоняться к крепкому мужскому плечу. Спрашивается, почему она так считала, ведь ни нежной, ни слабой, ни даже тонко чувствующей не была. Не давались ей нюансы. Наверное, Олег выбил. Ногами.
Риэль не ныл и не жаловался. Выложив Жене, так сказать, сюжет, замкнулся, замолчал и начал вариться в собственном соку. И ведь сюжет был изложен без метафор и прочих гипербол, он порой выражался гораздо красочнее и не стеснялся даже красивостей. Впрочем, почему бы поэта должна смущать образность речи? Он шел и молчал, а у не самой сентиментальной дамы, сердце разрывалось, когда она смотрела на осунувшееся лицо и потускневшие серые глаза.