Женя перестала считать, сколько времени она уже на Гатае. Тем более что это было сложно. Земной год вроде уже прошел, а здешний был в полтора раза длиннее, и как, спрашивается, ей счет вести? И главное, зачем? О доме напоминала уже только игрушечная собачка, потому что даже медальон ассоциировался с Тарвиком и, следовательно, с Комрайном.
Они немножко перераспределили груз: теперь кухонные принадлежности и флейту Риэля тащила Женя, потому что его рюкзак увеличился за счет палатки, пусть и небольшой и достаточно компактной, однако довольно тяжелой. Не случайно он обзаводился и зимней одеждой, и палаткой только на сезон, с легкостью продавая вещи весной, когда спать можно под открытым небом и нет никакой необходимости в куртке.
Они выступали в каждой деревне и каждом городке, где-то зарабатывали много, где-то совсем чуть-чуть. Однажды столкнулись с разбойниками, и Женя начала было впадать в панику, но разбойники оказались благородные и отобрали только деньги, причем десяток дин оставили, прихватив только золото. «Так обычно и бывает», – флегматично сообщил Риэль, никогда не переживавший из-за денег. Напереживался, когда пытался накопить ту злосчастную тысячу.
Что интересно, он ни сам не пытался деньги припрятать в тайничок, ни Жене не советовал: могут обыскать, и если найдут, рассердятся, поколотят уж точно основательно, зачем рисковать, лучше уж несколько дней впроголодь, да и то вряд ли, в Комрайне народ щедрый и уж кусок черствого хлеба всегда дадут. Да, Женя замечала отсутствие голодного блеска даже в глазах нищих, толпившихся, как и положено, возле церквей.
Религий здесь было несколько, но, как Женя поняла, это скорее были секты, ответвления от главенствующей конфессии. Верили незатейливо – в Создателя. Обряды были несложные, молитвы жестко не регламентировались, свобода совести, с одной стороны, гарантировалась, а с другой – демонстрировать атеизм Риэль не рекомендовал, так что они порой и в церкви заходили: просторные помещения, светлые, с яркими витражами и самыми разнообразными украшениями – то росписи покрывали стены, то скамьи сияли затейливой резьбой, то скульптуры стояли тесными рядами. Сам Создатель изображался, разумеется, в облике мужчины, но лица изображение никогда не имело: он мог быть в плаще, куртке, тунике, балахоне, но с неизменным опущенным капюшоном. Пару раз Женя даже видела на нем воинские доспехи и длиннющий меч за спиной. Выхватить такой меч было по силам только божественной личности – он был великоват, чтобы хватило длины руки, однако символичность и есть символичность, и атлетического сложения персона в самом натуральном рыцарском шлеме с забралом и почти двуручным мечом за спиной уважение внушала. Наверное, это была ипостась Защитника. Имелись еще Утешитель, Воитель, Учитель и вообще все, до чего могла добраться фантазия верующих. Перед его изображением можно было преклонить колени, а можно было и не преклонять, только голову опустить, но можно и не опускать – каждый разговаривал с богом как умел. Риэль опускался на колени, прижимая к груди ладонь – так принято было в Сайтане, где прошло его детство. Женя копировала поведение женщин Комрайна – те приседали в книксене, касаясь сложенными ладонями лба. Креститься не полагалось. Раза два на них обращали внимание священники – Женя получала благословение, а Риэль – просьбу спеть на вечерней службе, если он знаком с религиозными песнопениями. Он был знаком, и именно в церкви Женя услышала, как он поет а-капелла, и поймала себя на том, что невольно смахивает слезы, и не одна она.
Дороги услужливо ложились под ноги. Сейчас их подвозили чаще, чем летом, дожди портили покрытие, и сердобольные крестьяне или даже горожане, имеющие личный транспорт, предлагали несколько миль проехать с ними. Риэль никогда не расплачивался деньгами, но вот пел или играл на флейте непременно. И Женю заставлял. Это был необязательный обмен вежливостью: никто не обязан был подвозить менестрелей, менестрели не обязаны были петь.
Женя удивлялась, почему менестрели предпочитают ходить пешком, и Риэль объяснил, что лошадью обзавестись можно, только вот лошадь, даже самая неказистая, для любого разбойника – большой соблазн, ее и продать можно, и самому покататься, и съесть на худой конец, так что спокойнее просто ножками. За все годы странствий Риэль сталкивался с разбойниками неоднократно, старался соблюдать правила, и в основном эти встречи заканчивались всего лишь расставанием с кошельком.
Женя уже забыла Комрайн. Конечно, она видела город мельком, из-под полей шляпы да из окна комнаты отдыха в «Стреле», но даже это увиденное стерлось последующими впечатлениями. Комрайн был великолепен. Сказочен. Потрясающ. Гармоничен. И дорог – хорошо что старушка-поклонница была еще жива. Спутнице Риэля она очень обрадовалась, потому что, наверное, о его склонностях догадывалась или слышала и они ей не нравились. Женя словно служила залогом нормальности менестреля.
Работать пришлось очень много. Женю уже ничуть не смущала необходимость петь на публике.Ну пусть не великая она солистка, зато выглядит так, что если кому не нравится ее слушать, явно нравится на нее смотреть. Волосы отросли очень сильно, и Женя подрезала их так, чтобы они были до середины лопаток – длина, позволяющая и с распущенными походить, и прическу соорудить любую. Риэля она подстригла сама, довольно аккуратно, оставив падающие на глаза пряди, но все же приведя его голову в порядок. По городу Женя ходила в платье, а чтоб не было так холодно, старушка дала ей поносить шерстяную плотную накидку. Отношение к моде здесь проистекало исключительно из материального благополучия: те, что побогаче, за ней следили, те, что победнее совершенно спокойно донашивали старые вещи, даже доставшиеся от бабушек. Накидка была качественная, дорогая, украшенная вышитыми листьями и блестящей тесьмой, так что если кто на нее и косился, то скорее с завистью.
Отметились они и в Гильдии, где Риэль сразу получил огромное количество приглашений на неделю вперед. Его это обрадовало, потому что именное приглашение означало более чем приличную оплату, и, по его мнению, за три недели они могли заработать очень и очень приличную сумму в несколько сотен золотых. Женя взялась расспрашивать его о здешней банковской системе: чем разбойникам дарить, лучше какую-то сумму положить в банк – ну мало ли, на черный день или просто на период безденежья. Система была. Никаких кредитных карточек не выдавали, даже никаких расписок, но называли пароль, который был известен только клиенту и особому устройству (технология плюс магия), стоявшему в отдельном помещении и учитывающему не только само слово, но и голос. Риэль остался к этому равнодушен, а Женя взяла на заметку. Если и в самом деле заработается несколько сотен, уж одну из них можно сдать в банк.
В Гильдии Женю прослушала строгая комиссия, но вовсе не с целью немедля произвести ее с менестрели, а всего лишь для проверки уровня ее обучения. Гильдия не всякому менестрелю позволяла брать учеников и довольно строго контролировала процесс. Результат их устроил: для того короткого времени, что Женя числилась в ученицах, она научилась многому, даже способна была немножко аккомпанировать себе на лютне. Риэль немного нервничал, повышенной уверенностью в себе он все же не отличался, но все прошло очень хорошо, он воспрял духом, когда один из экзаменаторов сказал, что при таком прогрессе через год Женя сможет попытаться стать членом Гильдии. Особенного таланта у нее нет, но его можно компенсировать профессионализмом и тщательно подобранным репертуаром.
В Комрайне они встретили старика Симура, тоже имевшего несколько приглашений, суетился где-то и бездарный Фак, уделом которого было развлечение мелких купцов в дешевых трактирах. Конечно, столицу не миновал и Гартус, не преминувший снова прокомментировать Женин голос. Впервые она услышала женщину-менестреля, обладавшую сильным сопрано, роскошными светлыми кудрями и пропорциями фигуры 100-100-100, несмотря на относительную молодость. В Жене она увидела конкурентку, но не в пении, а в соблазнении богатых кавалеров: она давно знала Риэля и понимала, что Женя действительно всего лишь ученица.