Райв отыскал их сам, праздников это никак не испортило, и исчез тоже сам, назначив следующее свидание на грядущем через три месяца состязании менестрелей в городе почти у границы с соседней Малтией. Риэль сначала собирался поговорить с Женей на тему «нельзя отказываться от любви в пользу дружбы», но почему-то так и не стал, да и Райв ничего не спрашивал, наверное, поверил, что решила Женя окончательно. А она только убедилась в правильности выбора. Скорее страсть, чем любовь. И осторожность превыше всего. Женя не то чтоб начала исключать возможность любви, но вот в небывалую и сказочную любовь верить уже не хотелось. Наступать на одни и те же грабли в третий раз – извините. Ей казалось, правда, что Райв не такой, что он не поступил бы с ней так, как Тарвик или тем более Олег, но ведь и об этих двоих Женя думала поначалу так же. Ладно, Олег – она была молодая и наивная, но Тарвик! Ей было стыдно перед самой собой за то, что она позволила себе влюбиться настолько безудержно и поверить, что счастье возможно…
Счастье было не только возможно, но и реально, осязаемо, потому что она не чувствовала себя ни несчастной, ни одинокой.
Они действительно заработали почти четыреста золотых чистой прибыли (и Женя настояла на том, чтобы половину положить в банк), получили еще кучу подарков, практичных и полезных – например, Гильдия обувщиков преподнесла Риэлю мягкие и легкие полусапожки, а Жене прехорошенькие туфли, а Гильдия белошвеек снабдила их бельем. Единственный минус минимального набора одежды – его быстрая снашиваемость, когда изо дня в день надеваешь одни и те же штаны, они обтрепываются гораздо быстрее, чем когда решаешь две извечные женские проблемы: нечего надеть и некуда вешать. И многие менестрели в качестве парадной одежды имели такую, какую Риэль носил повседневно. Его концертный костюм был по-настоящему дорогим, и переодевался он, только если выступал в приличном месте, и того же требовал от Жени. В деревне можно петь и в запыленных штанах, но если ты выступаешь хотя бы на постоялом дворе, ты должен выглядеть хорошо.
Когда стихла череда праздников, они покинули шумную столицу, одновременно и уставшие от бесконечных выступлений, и отдохнувшие в мягких постелях и горячих ваннах – в старушкином доме был водопровод с горячей водой. Женя вернула накидку, отказалась взять ее в подарок по простой причине – лишний груз в дороге не нужен. Но вот пирожков и печенья с собой она им целое ведро напекла, и это они взяли с огромными благодарностями.
Теплело. Новый год здесь начинался не в середине зимы, а в конце, Риэль сказал, что от палатки и курток через месяц-полтора можно будет избавляться и снова путешествовать налегке. Комрайнская зима длилась четыре местных месяца из пятнадцати возможных, в месяце было по тридцать суток, а сутки длились примерно тридцать земных часов.
Часть пути с ними прошел Симур – решил стариной тряхнуть, но надолго его не хватило, и при первой же возможности он сел в дилижанс, крепко расцеловав обоих. А Женя и Риэль продолжили путь, выбирая на перекрестьях ту дорогу, которая беспричинно казалась симпатичней. В этой части Комрайна разбойников было немного, вели они себя более чем прилично, но познакомиться с ними не довелось, что ничуть не расстраивало.
В большом и строгом городе со смешным названием Каркша, что в переводе с древнего языка вообще-то означало «источник», Риэль, не торгуясь, продал старьевщику обе куртки и палатку, взамен купив новое одеяло, жилет для себя и большую шаль для Жени. Нормальный такой секонд хенд, хотя цены даже на ношеную одежду, если она качественная, были велики.
Они не успели даже добраться до гостиницы, где Риэль собирался снять комнату с ванной. Конные стражники непререкаемым тоном потребовали, чтобы они направлялись на площадь, и слабым оправданиям Риэля не вняли. Женя вопросительно посмотрела на него, но он отводил глаза, выглядел недовольным, расстроенным, но не встревоженным.
– Объясни, чтоб я впросак не попала, – тихонько попросила Женя.
– Казнь, – неохотно отозвался он. – Публичная казнь. В Комрайне обычно мало желающих полюбоваться, вот и сгоняют кто под руку попадется. И лучше послушаться, потому что обязательно придерутся… Ну, например, обвинят в неповиновении, и будут правы. Женя, ты вообще-то можешь мне в грудь носом уткнуться и не смотреть, ты девушка, тебе можно. А мне придется… Эй, Женя, ты чего?
У Жени подкосились ноги. Просто с перепугу. Публичная казнь – это, простите, не для человека из двадцать первого века, причем даже не из Ирана какого-нибудь, а из страны и вовсе с мораторием. Риэль поддержал ее под руку и сочувственно вздохнул.
Площадь уже основательно была заполнена народом, но была она невелика, и зрителей согнали не больше сотни. Особого воодушевления или интереса на лицах не было, впрочем, возмущения тоже. Скорее люди были недовольны тем, что их оторвали от повседневных необходимых дел и заставили смотреть на то, что видеть никому и не хотелось. Наверное, если б казнили какого-нибудь знаменитого разбойника, изрядно досадившего жителям этого города, картинка могла бы быть иной. Действо уже началось. Эшафот был, похоже, постоянный: основание, сложенное из неровных камней, гулкий дощатый помост с соответствующими сооружениями. Женя опознала только виселицу, а потом еще увидела здоровенный пень с сиротливо прислоненной к нему секирой на длиннющей ручке. Или алебардой?
Палач, как ему и положено, был одет в красное, только никаких масок или колпаков на нем не было, костюм больше напоминал трико цирковых акробатов, облегая внушительное тело так туго, что все анатомические детали были налицо, и выглядело это совершенно неприлично. Кроме него на эшафоте стоял чиновничьего вида дяденька и, посверкивая лысиной, по бумажке скучным голосом рассказывал о преступлениях приговоренного. Ага… Незаконное использование магических артефактов, контрабанда, ношение запрещенного оружия, сопротивление аресту, сопровождавшееся убийством двух стражников из этого самого оружия и масса сопутствующих нарушений типа неуважения к религии, хулы короны и финансовых махинаций. Похоже, смерть он заслужил по совокупности. Финал выступления чиновника вызвал в толпе гул.
– …Приговорен к случайной смерти, и да облегчит Создатель его последний час…
– Что такое случайная смерть? – спросила Женя. Риэль поморщился.
– Пытка ожиданием смерти. Начнут, например, вешать, а веревка оборвется. Тогда голову отрубят или разорвут… Обычно из четырех видов казни срабатывает одна, и считается, что никто не знает, которая. Если повезет, то первая. Но чаще вторая или третья. Палач не знает, какая именно. Приговоренному самому предлагают выбрать последовательность. Женя, ты лучше бы не…
Он замолчал и замер, расширившимися глазами уставившись на помост. Рука, которой он Женю обнимал, затвердела. И конечно, Женя посмотрела на приговоренного.
Хорошо, что Риэль ее поддерживал, потому что на помосте, в двадцати метрах от Жени, стоял Вик… Нет. Это был Тарвик Ган, усталый, постаревший, осунувшийся, похудевший настолько, что штаны не сваливались с него только потому, что были стянуты ремнем, коричневая рубашка висела мешком, отросшие волосы закрывали шею, как у Риэля спадали на глаза, слегка закручиваясь на концах. Но это был Тарвик – с его смутной полунасмешкой, яркими карими глазами, несколько вызывающим взглядом. Руки были связаны сзади, но выглядело это так, словно он просто заложил их за спину. Равнодушно он мазнул глазами по толпе, равнодушно покосился на палача, предложившего ему выбрать последовательность казней, пожал плечами и бросил: «На твое усмотрение, мне, знаешь, все равно». Контрабандист, убийца и неплательщик налогов. Мечта Фемиды. Чиновник запротестовал: приговоренный должен сам выбирать, вдруг ему так повезет, что первая казнь будет и последней, на что Тарвик с улыбочкой ответил, что умереть больше одного раза даже у него не получится, ну раз положено, то пусть слева направо.