– Ну как же, – с максимальным сарказмом сказала Женя. – Я своей добротой намерена уронить тебя ниже плинтуса, чтоб ты, потрясенный моим великодушием, осознал все свои грехи и раскаялся в них…
Как он хохотал! Словно накануне не накидывали ему петлю на шею и не врезалась в дерево секира рядом с его головой… Кстати, волосы-то отхватила с макушки. Женя вытащила ножницы и занялась приведением в порядок его прически. Тарвика это, надо признать, потрясло больше, чем то, что они позвали его с собой. Впрочем, может, просто прошел вчерашний шок.
– Я же тебе говорил, – словно оправдываясь, произнес Риэль. – Мне помогали. И я тоже хочу помочь. Тем более что ты не сделал мне ничего плохого… даже наоборот.
– Ей зато сделал, – хмыкнул Тарвик. – Она радоваться должна моему нынешнему положению, а она меня жалеет. Я же вижу – жалеет.
– Странный приговор, – вдруг заявил Риэль. – Ничего, что позволило назвать тебя государственным преступником. В заговоре тебя не обвиняли, в укрывательстве разбойников тоже, ну разве что уклонение от налогов, так кто от них не уклоняется… И пытали тебя явно незаконно. Подожди. Не перебивай, пожалуйста. Я знаю, что пытки разрешаются, если от подозреваемого нужно что-то узнать. То есть я понимаю, именно что узнать и хотели, но не официально, потому что обвинения не было. К смерти приговорить могли, в том числе и к этой, – за убийство. Но почему вдруг помиловали?
– А чтобы уронить ниже плинтуса, – спокойно ответил Тарвик. – Чтобы я продолжал мечтать о смерти. Мне ведь действительно не оставалось ничего, кроме как милостыню просить, потому что я даже воровать пока не смогу. И что, полагаешь, мне бы охотно подавали? Нестарому мужику, да еще с этим клеймом? Ты сам подумай, что для меня хуже: умереть вчера или продолжать жить… без вашей помощи? Женька, ты меня под ноль решила обкорнать? Из мести?
– Я тебе тонзуру сейчас сделаю, – пригрозила Женя. Он все-таки был неподражаем. – Или уши отрежу.
Он засмеялся.
– Риэль, если ты завтра мне еще и бритву одолжишь, я снова стану красавцем. Что смотришь, Женя? Постарел и подурнел? Это неудивительно.
«Стрелу» угробили через двенадцать дней после исчезновения Жени. Тарвик во время нападения был, что называется, в офисе, и потому сразу оценил серьезность. Здание было нехило оборудовано и ловушками, и технологиями, и всяческими магическими артефактами. Большой босс первым делом распорядился поосновательнее сломать главные технологические штучки, и Тарвик лично приглядывал за тем, как Фир, стеная и рвя на себе волосы, уничтожает всю информацию, и даже свою любимую программу записи языка. В «Стреле» шла самая настоящая битва. Босс, отправив Тарвика к Фиру, недолго полюбовался на нападавших и благоразумно покончил с собой, а у Тарвика не хватило то ли ума, то ли мужества проделать то же самое. Кадры в «Стреле» работали подготовленные, потому штурм длился почти два часа – просто немыслимо долгое время, особенное если учесть ничуть не худшую подготовку нападавших.
После гибели Фира Тарвик на всякий случай оставил один прелестный артефакт в его лаборатории и поскорее рванул подальше, потому что артефакт действовал куда эффективнее гранаты – Женя потом Риэлю объяснит, что такое граната и что происходит, если ее бросить в замкнутое помещение. Вырваться удалось немногим, и Тарвик был в их числе, однако хорошего в этом ничего не было. Имущество всех «стрельцов» было конфисковано, и это бы еще ничего, но на них объявили самую настоящую охоту, и по следу пустили никак не дилетантов. Настигнутые дрались насмерть и, как правило, погибали. Достоверно Тарвик знал об аресте только одного своего коллеги, но не знал, что с ним было дальше, может, и еще в каком городе устраивали публичную казнь, то ли с помилованием, то ли без. Если он до нее дожил.
Тарвик был удачлив, тренирован и вообще считался в «Стреле» лучшим, так что у него дольше всех получалось прятаться и убегать. Однако все равно в один непрекрасный день его настигли после достаточно долгой погони и пары коротких рукопашных, и он, хоть к суициду не склонен, решил подороже отдать жизнь. Скартум у него, само собой, имелся, да вот только выстрелить удалось всего три раза. Не знал он, что за ним шел боевой маг, а то бы лучше сунул этот самый скартум в рот… Останавливающее заклятие попало всего лишь в руку, и надо думать, что не просто так, маг оказался меткий. Боль была такая, что на долгие полминуты Тарвик просто оглох, ослеп и отупел, ничего в мире не осталось, кроме этой боли. Наверное, если бы руку прозаично оторвали, было бы намного легче. Через полминуты он чуточку опомнился и обнаружил себя сидящим возле стены, увидел подбирающихся к нему людей, потянутся левой рукой за валяющимся рядом скартумом и так получил ногой в челюсть, что откатился на приличное расстояние. К сопротивлению он был уже решительно неспособен, так что стражники слегка помстили за гибель товарищей, большей частью с помощью ног, но особенно разгуляться им не дал маг, напомнив, что этот нужен ему живым. Тарвику стало совсем грустно, потому что когда хотят взять живым… в общем, лучше быть мертвым.
Ему связали руки, и в процессе он дважды терял сознание и приходил в себя от еще более ярких ощущений в руке. Потом, словно мешок, забросили в карету, маг устроился с кофмортом, а у Тарвика хватило сил только на то, чтобы принять сидячее положение, привалившись к противоположному сиденью. Хорошо хоть не особенно трясло.
– Со временем пройдет, – почти дружелюбно сказал маг, – во всяком случае, так считается. Зависит от нескольких причин: твоего здоровья, выносливости, условий жизни, способностей мага. Обычно паралич проходит быстро, через несколько дней ты уже сможешь немножко двигать рукой, но не захочешь. Работоспособность восстановится… ну, от двух месяцев до двух лет. Болевые ощущения продержатся от полугода до тех же двух лет, но, разумеется, будут существенно слабее, чем сейчас.
Тарвик не стал его спрашивать, проживет ли он эти полгода, и если да, то при каких условиях. К тому же все силы уходили на то, чтоб хоть как-то удерживаться сидя. Очень хотелось прилечь. Его вроде били ногами, только ничего этого он не чувствовал, так что стражники зря тратили энергию. Он чувствовал только руку. Весь, можно сказать, превратился в одну только руку. Даже голоса не было, даже жалости к себе, и уж тем более мыслей о будущем. Какие мысли у руки?
Он смутно помнил, как выгружался из кареты и спускался по многочисленным ступенькам, сосредоточившись на том, чтобы не упасть (и по закону подлости именно на правую руку) и не добавить себе мучений. Немножко в глазах прояснилось уже в приемном пункте тюрьмы. Его очень вежливо попросили сдать все имеющиеся вещи, включая одежду, и он кое-как разделся. Тарвик никогда не стеснялся своего тела, нечего было стесняться, но все равно собственная обнаженность среди одетых несколько деморализует. Если арестанта хотят сломать, его непременно раздевают догола. Впрочем, это он понял уже наутро, когда он осознал, что имеет не только правую руку, но и иные части тела: боль, можно сказать, приутихла. Во всяком случае перестала было всепоглощающей. И тогда он начал думать о своей печальной участи. Ради чего его хотят именно сломать? И раз хотят, лучше не сопротивляться, быть благоразумным, потому что сломать все равно можно кого угодно, и Тарвик вовсе не считал себя несгибаемым. Камера была размером с кухню в «хрущевке». На полу сиротливо валялся тощенький тюфячок, в одном углу стояло ведро с водой, в другом имелась прикрытая дощечкой дырка в полу. Нормально.
Первый допрос состоялся через несколько часов. Молчаливый, а может и немой, стражник отвел его в помещение без окон, но освещенное достаточно ярко. Там его ждали трое, и у Тарвика, никогда трусом не бывшего, сердце даже не упало, а оборвалось. Пусть Женя поверит: те «тройки», о которых она узнала в период гласности и прочей перестройки, – истинные ангелы, потому что всего лишь приговаривали человека к смерти. Местная «тройка» состояла из представителя стражи, то есть обычной сыскной полиции, представителя тайной полиции, ну вроде как чекиста, и представителя Гильдии магов, чему аналога найти не получится.