- Я скоро вернусь, - задыхаясь, бросила Сенька. Она схватила шлем и выпорхнула из номера, несясь по лестничному пролету вниз навстречу со своим мужчиной.
У неё снова выросли крылья. Большие белые крылья несли девушку навстречу к Стасу, единственному мужчине, мужчине, который снился ей каждую ночь. Она помнила каждую его мимическую морщинку, каждую крапинку на зеленых глазах. Она могла по голосу понять, зол или весел Милославский. Перепрыгивать через ступеньки, едва не вонзаясь в удивленных постояльцев, Сенечка бежала. Хватит ругани. Хватит корчить из себя недотрогу.
- Я думал, что ты не придешь, - Мужчина слез с мотоцикла, уменьшаяя расстояние между ними. Его глаза были чернее ночи в темноте, но и в ней она смогла разглядеть бьющееся лихорадочно сердце. Длинные черные ресницы не моргали, грудь тяжело вздымалась.
- Надоело, - проронила Ясения. – Надоело всё. Пусть я буду последней дурой, которая пытается войти в одну реку дважды. Пусть отец отрубит мне руку и голову. – Она надела шлем на голову, опустила визор, скрывая свои мокрые глаза. – Поехали.
- А ты правила знаешь? – Отшучивался Стас, пряча за смехом волнение. Он думал, что ему придется ещё долго бороться за свое счастье с предметом обожания.
- Смотри, не урони. – Крикнула в ответ девушка. – А то отец точно не переживает нашу свадьбу.
Стас сел за руль, Ясения запрыгнула следом за спину мужчины, крепко обнимая его за талию. Тело Милославского напряглось. Она была запредельно близко.
- Твоему отцу придется смириться! – Смело заявил Стас, улыбка которого буквально кричала о том, что он находился на вершине счастья.
Рев мотора усилился, со свистом мотоцикл тронулся с места. Они неслись по мокрой дороге вдаль. Никто не знал куда, но главное вместе. Ясения вдыхала прохладный воздух после дождя, смешавшийся с парфюмом мужчины, блаженно закрывая глаза и утыкаясь в его спину. Такой родной и любимый, такой настырный и терпеливый, такой её.
Светофоры, другие машины, прохожие, - все исчезли, когда они мчались в сторону тишины и покоя. Остановился Стас только когда их чёрный мустанг погрузился в кромешную темноту. По обе стороны от дороги растилался многокилометровый хвойный лес, а гул машин утих. Он терялся и медлил с тем, чтобы погрузить в тишину спутницу, заглушив мотор. Словно мотоцикл был из связывающей нитью. Стас боялся, что заглушив байк, Ясения спрыгнет с него и убежит вглубь леса. Но девушка оставалась на месте, послушно ожидая остановки.
- Знаешь, я тут на днях разговаривал с Таней, - наконец решившись, заговорил Милославский. Он обернулся на девушку через плечо, поднимая визор.
- И что же эта бестия говорит?
- Помимо криков на толстого и ленивого Ляса, - он улыбнулся и вокруг глаз появились крошечные морщинки. – Она сказала, что я круглый дурак. А ещё назвала меня больным на всю голову.
- Может, она в чем-то права? – Сенечка приподняла одну бровь, продолжая держаться за его талию. Она не хотела разрывать контакт, остерегаясь, что её реальность растворится в воздухе, и девушка снова окажется своей кровати на вымокшей до нитки подушке. – Ты и правда дурак, Стас. Только я глупее.
- Разумнее тебя я ещё никого не видел, - воспротивился мужчина, касаясь ладонью сцепленных рук девушки. – А я дурак, который так и не смог отпустить тебя. Я даже не мог мириться с мыслью, что у тебя кто-то может быть.
- Почему? Разве у тебя не было подружек за все эти пять лет? – Её безразличный тон в голосе выдавал волнение. Она боялась услышать ответ.
- Не было. – Честно ответил Стас. – Они все мишура. Глаза, голос, запах , - все не то.
- И как же ты прожил все это время?
- Работа и мама, - вся моя жизнь. – Он пожал плечами, снимая шлем. Взъерошив волосы, его зеленые глаза уставились на девушку. – Самое сложное было жить в мире, где есть ты, но не видеть тебя. Я срывался, приезжал к тебе, наблюдал со стороны и возвращался в свой личный ад.
- Почему ты не рассказал мне об отце? – Она тоже сняла свой шлем, и ветер начал наводить свой порядок на её голове.
- Я хотел, но не мог, - Стас опустил голову. Стыд снова обуял голову мужчины. – Я боялся. Был последним трусом, который смотрел в твои глаза, а видел лишь его поступки.