Но как мог мой отец, если он любил маму, уехать после всего, что было между ними?! Мама говорила, что он написал ей несколько писем, когда она уже жила с отчимом. Но он мог приехать хотя бы для того, чтобы увидеть свою дочь. Значит, он самый обыкновенный трус? Или он не любил маму, а просто воспользовался ее доверчивостью, ее добротой, ее влюбленностью и неопытностью? Хорошо. Пусть даже так. Можно допустить, что он не любил маму. Но ведь он знал, что у него есть дочь, родная дочь! Какое же надо иметь сердце, чтобы забыть о ее существовании на многие годы!
«Камень, а не сердце», – сделала я вывод и посмотрела в окно. Поезд стоял на какой-то большой станции, где было много людей, и я на некоторое время отвлеклась, наблюдая за, казалось бы, хаотическим движением на перроне. Однако каждый человек имел определенную цель и спешил куда-то, чтобы с кем-то встретиться. Или расстаться. Или изменить свою судьбу. Или встретить свою судьбу. Или разрушить чью-то жизнь.
Поезд дернулся, оставляя приехавших пассажиров и увозя новых. А я опять погрузилась в размышления.
Как много было у меня вопросов к этому Андрею Максимовичу, и я ехала к нему, чтобы получить на них исчерпывающие ответы. Но больше всего мне хотелось пристально посмотреть в глаза человеку, предавшего мою маму, которая ушла из жизни так рано. Ей было всего лишь сорок три года!
Опять в груди возникла сильная боль, и я проглотила комок, застрявший в горле.
«Юрин отец тоже расстался с его матерью, – вспомнила я, – но до сих пор не оставил ее. Фамилии у наших отцов одинаковые, оба они Ивановы, даже имена совпадают, а люди они такие разные».
…Когда поезд прибыл в Тюмень и я вышла из вагона, поняла, что если быстро не найду своего биологического отца, то замерзну. Термометр показывал –30 °С, а я была без шапки и варежек, в осенней курточке без подстежки и легких сапожках. Я увидела такси и, скользя по тонкой корке льда, слабо посыпанной песком, подбежала к автомобилю. Заскочив в салон, я захлопнула дверь, спасаясь от холода.
– Вот все вы так, приезжие, – сказал усатый таксист.
– Как – так?
– Едете на Север, а не на Южное побережье Крыма, а одеться по сезону забываете.
– Я… Я оделась. Я думала, здесь будет теплее, – стуча зубами от холода, сказала я и спрятала руку себе за пазуху, пытаясь ее отогреть.
– Значит, впервые у нас?
– Ага, – кивнула я.
– Куда ехать?
– Когда-то она называлась улица Ленинского комсомола, а сейчас… я не знаю.
– Вот отчаянная! – добродушно ухмыльнулся таксист. – Едет в такую даль, раздетая совсем, а сама толком не знает, куда!
– Это правда.
– Эта улица называется сейчас Новая, – сообщил таксист, выезжая на проспект. – Наверное, у чиновников в нашем Белом доме не слишком развита фантазия, раз не могли придумать более красивое название. А может, оно и правильно. Улица находится в конце города, и на ней появляются все новые и новые дома. Там такие домики есть!
– Какие?
– Дворцы, замки, башни, крепости – там есть все.
Таксист уточнил номер дома, и я ответила: «Тридцать шесть». Остаток дороги мы ехали молча. Во мне уже кипело все, как в вулкане, дремавшем тысячелетия и готовом вот-вот извергнуть море кипящей лавы, копившейся все это время. Я хотела быстрее посмотреть в глаза этому ненавистному мне человеку, а потом… «Потом будь что будет, – решила я. – Потом и замерзнуть будет не страшно».
Встреча
Такси затормозило у длинного забора из белого кирпича, и автомобиль еще немного проехал накатом по дороге.
– Здесь, кажется. – Таксист кивнул в сторону забора. – Подождать?
– Нет. Спасибо.
Я расплатилась, взяла свою сумку и сразу же почувствовала, как морозный ветер забрался под мою легкую курточку, заставив меня задрожать от холода.
– А еще говорят, что на Севере сильный мороз не чувствуется, – пробормотала я, подходя к железной калитке и ища глазами кнопку звонка.
Я позвонила и стала прыгать на месте, но это не спасало от холода. Волосы и ресницы мгновенно покрылись изморозью, и из носа начало капать. Через некоторое время калитку открыл мальчишка, но оказалось, что это был двадцать шестой номер дома, а не тридцать шестой.
– А где же тогда тридцать шестой? – в отчаянии спросила я мальчика, подставляя пронизывающему до костей ветру спину.
– Там, – махнул он рукой и посмотрел на меня, как на полоумную.
А что еще обо мне можно было подумать? По такому холоду ходят без шапки и в легкой курточке только сумасшедшие.
Деваться было некуда, и я поплелась вдоль улицы. Мне пришлось идти навстречу ветру, и я согнулась, вступив в неравную схватку со стихией. Холод, отчаяние, душевная боль обозляли меня с каждым шагом все больше и больше. Я уже не просто хотела посмотреть в глаза человеку, исковеркавшему мамину жизнь, я готова была вылить на него весь мой гнев, всю мою боль, обвинить во всех наших бедах и вцепиться ему в лицо ногтями. Я ненавидела его так, как никого в жизни. И эта ненависть бурлила во мне все сильнее и сильнее, разрастаясь как снежный ком, готовый всей своей тяжестью накатиться на него и раздавить. Воспоминания о смерти мамы были еще так свежи и подливали масла в огонь, пылающий в моей душе.