Надя, Наденька,Надюша. Моя любовь, моя невеста, моя жизнь…
Моя Надежда.
Голова оказалась слишком мелкой, чтобы вместить туда что-то ещё, кроме этих слов. И того, что крылось за ними… Пойманный убийца, злость, друзья, родители, дальнейшая жизнь… ничто не находило отклика внутри, не задерживалось дольше, чем необходимо для произношения фразы вслух… Им просто не было места – ни эмоциям, ни именам, ни чувствам. Только она, Надежда. И память…
Я писал в милиции заявления, беседовал с разными людьми… но это был не я. Не настоящий, истинный я. Это был робот…
Всего один раз мне показали тело Нади – ужасный, изуродованный труп, не имеющий ничего общего с её истинным обликом. Робот смотрел, даже отвечал потом на какие-то вопросы. Да, это она. Надежда Зеленова. Да, это длилось долго. Да, её убил Константин Степанов. Да, на моих глазах. Да, вот этим самым ножом. Да, до этого мы вместе выпивали в баре неподалёку. Да, я сам предложил подойти к подозреваемому. Да, мы познакомились с ним за неделю до этого, пятого мая две тысячи восьмого года…
Да, да, да, да, да, да, да…
Робот говорил. Я лежал, закрыв глаза и стараясь ни о чем не думать…
Потом начался суд. Хотя правильней было бы сказать суды. Ведь это только так называется – «суд». Слово-то какое: короткое, четкое, ясное. Но на самом деле всё не так. На самом деле у вас будет куча длиннейших заседаний, совещаний, переносов, снова совещаний… я никогда даже и не подозревал что это может тянуться так долго…
Костя ничего не отрицал. «Ещё бы, с такими-то уликами, – сказал мне как-то государственный прокурор, немного толстый и весьма неприятный на вид дядька, – тут не то что отказываться, тут зад судье натурально вылизывать надо, чтобы пожизненное не отхватить».
Я полагал, что дело отнюдь не в уликах, но соображения свои держал при себе.
Я вообще практически всё сейчас держал при себе…
В каком-то фильме я видел, как злодей, явно храбрясь, незаметно для остальных корчил гримасы пострадавшему прямо в зале суда. Этого не было. За все прошедшие заседания Костя ни разу не то что взглянул, но даже не покосился в мою сторону. Просто спокойно сидел, будто меня вообще не существовало…
Что он в эти мгновения переживал, о чём думал? Многие ломали голову – родители Нади, мои…
А я был непоколебимо уверен, что бывшему финансовому директору просто-напросто всё равно. И он, точно также как и я, ждёт, чтобы всё это быстрее завершилось.
Хоть в чём-то наши желания были сходны…
Наконец судилища кончились. К тому моменту шёл уже четвертый месяц с момента убийства Нади. Если точнее, девяносто девятый день.
При ином развитии событий мы были бы уже мужем и женой…
Приговор, вынесенный судьей, вызвал бурю негодования в моем лагере. Отец Нади даже начал чем-то там грозить… Константина признали душевнобольным и, вместо тюрьмы, отправили в какую-то специальную психушку за пределами Москвы. Лечиться. На неопределённый срок. Судья произнес длинную речь, несколько раз обращался ко мне… всего этого я не помню. Начисто. Единственное, что удержалось в памяти, это усталость и желание как можно скорее попасть домой. Я узнал приговор, мне больше не было дела до всего этого скопища людей…
Но вот скопищу до меня дело было. За прошедшее время преступление стало популярно, о нём несколько раз писали в газетах – под какими-то совершенно дикими, крикливо-бездушными названиями. Репортёры осаждали меня и раньше, но сейчас, когда приговор был наконец вынесен…
«Скажите, что вы чувствуете по поводу того, что Константин Степанов попал не в тюрьму, а в больницу?»
«Собираетесь ли вы подавать апелляцию?»
«Вы сожалеете, что в нашей стране мораторий на смертную казнь? Как бы вы сами покарали преступника?»
«Игорь, что вы планируете делать дальше? У вас есть какой-нибудь план?»
В «Крике» – том самом, первом, культовом, – был момент, когда главная героиня ударила репортёршу по лицу. Нет, я конечно всегда понимал почему она так сделала, но в эти моменты… Порой мне хотелось, чтобы боевая девчонка оказалась здесь, прямо сейчас, прямо перед возбужденной толпой с микрофонами и видеокамерами в руках… И – била, била, била, била… До кровавых соплей и истошных визгов, до выбитых зубов и свернутых набок носов…
Сам же я просто шёл мимо. И молчал, сдерживая регулярно подкатывающую к горлу тошноту.
«А как бы мне жизнь подлинней чуть прожить, как бы кайф растянуть?
А как бы мне новыми нитками сшить мой немыслимый путь?»