Я снова убрался ни с чем…
Зато после этого!.. Наверное, я всё-таки накаркал, когда говорил про семью…
Шёл вечер среды. Я уже озверел от каждодневного сидения на проклятой лавочке, но конечно, никуда не уходил. Иначе какой смысл? Смысл существовать на этой земле, находится тут после смерти Надежды? Пусть ради задуманного потребуется провести в этом дворике хоть целый год – я это сделаю. Проведу. Лишь бы ощутить, как нож впивается в тело ублюдка, как течёт его кровь. Заглянуть в уже потухающие, теряющие разум глаза. Оборвать нить этой проклятой жизни! И, возможно, умереть самому – гордо и с чувством до конца исполненного долга.
Это ведь куда лучше, чем продолжать жить одному…
…Когда я снова увидел Костю, то обомлел. Такого и представить было нельзя – он действительно шёл со всей своей семьей! Справа сам директор, посередине дочка, слева белокурая жена. И все держались за руки, словно в дурацком любовном фильме!
Но ничего. Уж на этот-то раз я не оплошаю. А если супруга героя будет дергаться, положу и её. Есть за что, пусть думает, кого из-за решётки вытягивает…
Надя будет отомщена.
А ведь жена его действительно любит, совершенно некстати родилась мысль. Знает, что убийца, знает, что маньяк. А всё равно – продала квартиру, машины, потратила все деньги. И добилась-таки своего, освобождения. За что? За что можно любить такого как Костя?
Хотя, обычно-то он такой как тогда, в вечер, когда подвозил меня на машине от дачи Александровых. Или как в баре недельку спустя… Двенадцатое мая был срыв, единственный и малообъяснимый – так говорили в милиции и на суде. До этого маньяк ничем подобным не страдал.
Но Наде от этого – легче?!
Пора.
Я вытащил нож из пакета, приготовился вскочить…
И замер. Тело не подчинялось мозгу, я не мог заставить себя встать и убить человека. НЕ МОГ!
Мне не было страшно, не отнялась рука или нога… я просто не мог. Так, как нормальные люди не могут… ну, например, раздавить ногой малюсенького, только рожденного щенка. В отличии от них у меня не было жалости – ублюдок Костя отнюдь не щенок. И я не передумал. Но, всё равно, не мог…
Так и сидел, пока семья директора не скрылась за всё тем же углом соседнего дома, откуда шла прямая дорога к метро…
После чего собрался и поплелся домой. На душе было мерзко и противно как никогда.
Оказавшись в родной квартире, я без всякого аппетита съел яичницу (она не требовала много времени в готовке, а, кроме того, в моём холодильнике оказалось уж слишком мало продуктов), потом полез в ванну. И стал думать.
Что ещё остается тем, кто не умеет действовать?..
Я слышал когда-то, что некоторые люди не могут убивать, отнимать чью-то жизнь. Само собой, тогда я не придал этому никакого значения – мне просто было не надо. Но неужели сказанное правда? И я действительно из таких, слишком уж «цивилизованных» особей? Что тогда?
Я никогда не был тем, кого называют «душой компании», но всегда, сколько себя помню, довольно легко сходился с совершенно разными людьми. Нажил себе целую кучу друзей и приятелей, но – ни одного врага (кроме Кости, разумеется). Или хотя бы просто недоброжелателя. У меня не было грандиозных ссор, драк, разрывов отношений на полгода… Ничего. Та же Надя, к примеру, с института не разговаривала с одним из бывших своих друзей – хотя он, я знал, за что-то извинялся и несколько раз звонил.
Блин.
Я должен что-то придумать. Должен убить Костю – он это более чем заслужил. Должен и всё. Я же мужчина, в конце-то концов…
Набрав воздуха, я с головой опустился под воду. Там было хорошо, тепло и уютно. Осточертевшие мысли сразу поблекли и отступили куда-то на второй план. Я мог задерживать дыхание надолго, целых две с половиной минуты.
Может, мне следовало родиться дельфином?..
…Следующий день ничего не изменил. Я точно также притащился в свою «засаду» – и точно также проводил глазами Костю три часа спустя. На этот раз директор был вообще один!.. Но – ничего. Значит, дело не в жене, не в ребёнке… Дело исключительно во мне.
Кто бы сомневался, подумалось чуть ли не с презрением.
Я ходил три недели. Сидел на лавочке, ел бутерброды, смотрел на человека, сломавшего мою жизнь… Иногда, в некоторые дни, Константин не показывался вообще. Иногда шёл с женой или дочкой. Чаще один. Втроем – как тогда – я не видел его больше ни разу. И с каждым днём всё отчетливей таяла та призрачная надежда, что однажды мне всё-таки хватит духу и я совершу то, зачем пришёл…
А в конце третей недели я перестал ездить. Это было бесполезно, а я больше не мог смотреть на Костю или его жену.