— Не можешь привыкнуть?
— Я вообще не понимаю, как к этому привыкнуть.
— Эртер говорил, что Кора вчера весь день то и дело бегала от умывальника к умывальнику в попытках его смыть.
— А их Коин ещё не приглашала? — спрашиваю я, возвращаясь к стеллажу и куче криво поставленных банок.
— Нет, во всяком случае, пока ещё не говорила, — я только качаю головой. Может, это только одной мне кажется странной. — Хотя, вроде, Плутарх предлагал нам всем быть в том видео, где мы говорим о том, что сбежали. Это было бы вполне логично.
Какое-то время мы молчим. Слышно только как я переставляю лекарства с места на место, и как тикают часы.
— Как Гейл? — мне уже порядком надоела эта тишина.
— Уже лучше. Постепенно привыкает. Хотя как-то мне жаловался на то, что по ночам слишком темно.
— Мне мама тоже самое говорит.
— А ещё он говорит, что кормёжка плохая.
— Не хватает мяса?
— Думаю, да, — слегка улыбается он. — Боюсь, что ещё пара недель на одной репе и картошке, и он сойдёт с ума, — вдруг Рори замолкает и как будто застывает. Я уже сама на себе узнала это чувство, только в отличие от него — мои переживания оказались почти напрасными. — Знаешь, — шепчет он, — я никогда не думал о том, что такое может произойти. Мы много чего пережили. Я помню, что было, когда Гейла наказали за охоту и с нами никто не хотел даже общаться. Я помню, как тогда обегал дома всех знакомых и у каждого спрашивал, нет ли работы для матери… Я помню, что когда мы прощались, мама и сёстры сильно плакали. А Пози просила тебя охранять. И все те девочки, что были так похожи на неё… И иногда я пытаюсь понять, как мне теперь с этим жить. Как сбежать от всех этих кошмаров, ставших вполне реальными… Но, кроме этого, есть кое-что другое. Сейчас почему-то всё это выглядит каким-то… поблёкшим? Точно это было не со мной. Мне даже от этого становится страшно.
— Это нормально. Такое бывает. Я и сама видела подобное не один раз, ещё там, дома, — говорю я, слегка приобнимая его. — Ты просто пытаешься таким образом сбежать от бесконечных переживаний.
— Знаешь, если бы я мог ещё хоть с кем-то об этом поговорить, кроме тебя…
— А Гейл? Или ты думаешь, что он не поймёт? — Рори, молча, качает головой.
— Дело не в том, что он не поймёт. Знаешь, иногда мне кажется, что я его тоже потерял, — я подвигаюсь поближе. Что он имеет в виду? — Такое ощущение, точно вся эта борьба, эта ненависть — единственное, что его держит тут.
Какое-то время мы сидим молча, только лампы противно дребезжат на потолке.
— Когда пойдём к Плутарху? Можем хоть сегодня.
— Хорошо. Я только закончу с уборкой, — разговор явно свернул не туда куда нужно. Хотелось его чем-то приободрить, а вышло ещё хуже. Я поспешно проверяю ряды лекарств и возвращаюсь к вороху пыли на нижних полках…
***
Яркие вспышки. Камеры двигаются из одного угла комнаты в другой. Откуда-то звучит тяжёлая пафосная музыка — видимо, чтобы настроение у всех было подобающее. Китнисс стоит посреди всего этого безумия в странном чёрно-белом костюме среди картонных руин какого-то города, прикрытого лёгким слоем искусственного тумана, и совершенно не пытается скрыть свою кислую мину.
— Ещё один дубль, миссис Мелларк, — доносится чей-то голос. Наконец, я различаю фигуру Хевенсби, укрывшегося в полумраке и, судя по всему, уже ненавидящего ту секунду своей жизни, когда он решил, что Китнисс — хорошая актриса. Актриса, может, и хорошая, но крайне упрямая. Музыка начинает играть по новому кругу. Китнисс делает шаг вперёд и, воздев руки куда-то наверх, сбивающимся (явно, что нарочно) голосом кричит людям Панема, чтобы они вставали на бой с Капитолием.
— Кто писал текст? Звучит ужасно, — шепчу я.
— Может, она импровизирует? Когда я был тут утром, она их призывала чуть по-другому.
Невидимый оркестр снова замолкает, потому что сестра в «патриотическом порыве» случайно растоптала реквизит.
— Да, Китнисс, — задумчиво бормочет бывший Распорядитель, — что-то вы сегодня явно не в форме.
— Такими методами в неё я никогда и не приду, — ворчит она, слезая со сцены. — О, кажется, у нас гости.
— Юная мисс Эвердин, — улыбаясь, замечает нас Плутарх, — добро пожаловать, — я подхожу к нему ближе и подаю руку в ответ.
— Я смотрю, эти браслеты приобретают популярность, — подходит к нам сестра. — Как первый рабочий день?
— Немного пыльно, — улыбаюсь я, хотя меня немного настораживает то, как она скачет от темы к теме.
— Мистер Хевенсби, мы пришли поговорить по поводу дистриктов, — напоминает о себе до этого затаившийся Рори.
— Ну, кажется, у нас сейчас начался перерыв, — говорит он, бросив взгляд на Китнисс, ушедшую в тёмный угол. — Вы можете пойти отдохнуть, — кричит он съёмочной группе. — О чём вы хотели поговорить?
— Расскажите, что было в дистриктах во время наших Игр, — шепчу я.
— Понятно. Располагайтесь. Китнисс, не хотите ли присоединиться к нам? — сестра с напускной неохотой идёт к нам. Мы усаживаемся на складные кресла, расставленные тут, видимо, для актёров и помощников.
— Это правда, что после того, как на нас напали профи, в Шестом произошло восстание?
— Да. Ничего удивительного. Люди увидели твою брошь, да и вся ситуация в целом…
— Просто Рори пытается меня убедить в том, что это я тому причиной.
— Возможно. В конце концов, громили они склады, именно напевая ту же песню, что и ты в эфире.
— Но о ней мне напомнила Китнисс. Если бы не ты, — обращаюсь я уже непосредственно к ней, — я бы и не вспомнила о ней.
— Я тогда сделала это без какой-либо затеи. Просто вспомнилась, — говорит она, пожимая плечами. — А потом я поняла, что возможно, она сможет нам помочь. Ведь в Тёмные времена работала же.
— Тут идея не в том, чтобы выставить всё это, если позволите, как можно элегантнее и эстетичнее, — вмешивается Плутарх. — Подобного рода песни, вещи, вроде вашей сойки, были своего рода знаком, признаком того, что вы относитесь к определённой категории людей. Вы просто дали им знак, что вы — свои. Что вы с ними.
— Вы вчера вечером что-то сказали о прошлых восстаниях. Значит, подобное — уже не впервые? — спрашивает Рори.
— Конечно же. Бывали и мелкие, само собой. И пару раз они почти переросли в мощные восстания. Но их быстро подавили, забыли, стёрли из памяти. Они не просто убивали непокорных, нет. Они уверяли людей, особенно молодёжь, те, кто был слишком мал, чтобы видеть всё самому, что этого не было. Обычно детей мятежников, оставшихся сиротами. Их отдавали в семьи, поддерживающие Капитолий, иногда даже перевозили в более спокойные в этом плане дистрикты. Ну, а тех, кто был чуть постарше — конечно же «случайно» отправляли на Игры.
— Значит, мы не первые такие, — шепчет Рори.
— Первые десятилетия после Тёмных времён, так было всё время. Пока буквально не перебили всех потенциально опасных. Первые игры показывают крайне редко. Может, раз в десять лет. Чтобы зрители не возмущались и не заподозрили чего. Да и в крайне сокращённом виде. Ссылаются на плохую сохранность материала. Иногда дети отказывались убивать друг друга, как вы с Питом, — указывает он на Китнисс, — иногда — открытым текстом угрожали Капитолию. Причём, не только на Арене. Били интервьюёров, обслуживающий персонал. Даже почти смогли организовать крошечную попытку покушения на Президента — тот решил, что ничего с ним страшного не случится, если он сам поприсутствует на Интервью и посидит рядом со сценой. Я много времени провёл в Капитолийских архивах, под предлогом «поиска вдохновения и избегания повторений». Например, Жатву на Вторые Игры пришлось проводить дважды: половина трибутов покончила с собой, сбросившись с крыши. Именно тогда они и поняли, что если уж они строят высотку, то уж лучше предусмотрительно огородить её специальным полем. А ещё лучше расселить детей из разных дистриктов на разные этажи, чтобы они ещё ненароком не договорились до бунта.