— Упаси бог. Всегда был и останусь закройщиком, — возразил арестованный.
— Оставьте! Вы — руководитель подпольного центра, на счету которого акты саботажа — крушение поездов, поджоги, выведенные из строя линии телекоммуникаций… У подполья прямой контакт с русской армией. Более того — ваши эмиссары попытались проникнуть в ряды венгерских партизан… Поступили точные сведения и о том, что подпольные группы сотрудничают с немецкими коммунистами… В румынских частях появляются листовки, вложенные в пачки табака и сигарет. Вагоны с непарной солдатской обувью… Тома Улму — вы должны это понять — в любое время можно обменять на пленного генерала или другое высокое должностное лицо. В то время как за никому не известного Маламуда — сами понимаете… Напрасно же вы скрываете свое истинное имя, ставшее в какой‑то мере символом… Только излишне усложняете дело.
Арестованный остановился, посмотрел на Кыржэ, в который раз обратив внимание на глубоко засунутую в карман правую руку. С губ его не сходила легкая, грустная улыбка.
— Мне кажется, вы сами заслуживаете жалости. Эта рука… Она отрезана, да? Вместо руки — протез?
Эксперт в свою очередь также посмотрел на руки арестованного — они были скручены за спиной и скованы наручниками.
— Как бы вы отнеслись к тому, если б я попробовал немного облегчить вам режим? — спросил он, с опаской поглядывая в сторону Кранца. — Мне трудно допрашивать человека, даже если он самый опасный преступник, когда тот не может свободно передвигаться, жестикулировать…
— Да, да, жалость, — продолжал арестованный. — Наверно, много зла сделали этой рукой, если теперь приходится прятать ее от людских глаз? — спросил он словно бы из простого любопытства.
— Послушайте: оставьте болтовню, перестаньте рядиться под еврея, — пытаясь сдержать ярость, ответил Кыржэ. — Один раз вам удалось остричь волосы, хотя ни к чему это не привело… Во второй рае не удастся.
— У нас только раввины не стригутся и не бреются… Я же простой грешный человек…
— Наверно, я прикажу остричь вам и ресницы — слишком уж они прячут ваши глаза! Садитесь вот тут, на скамье! — строго проговорил Кыржэ, указывая место арестованному. — И не шевелитесь, застыньте!
Эксперт–криминалист нагнулся — поближе рассмотреть лицо арестованного. Он стал внимательно изучать его, но, как и предполагал, — все еще не справившись с яростью — ничего особенного не обнаружил.
— Да что такое, они у вас не вылезли, случайно?
— До сих пор не замечалось. Может быть, сейчас… кто его знает, — слабо усмехнулся тот.
— Издеваетесь? Шутите? Но не надо мной — над своей собственной жизнью, уверяю вас. В конце концов, неважно, к каким еще уловкам вы решитесь прибегнуть…
Именно это и соответствует облику Томы Улму: бесстрашие, присутствие духа. — Он ухватил руками подбородок арестованного и стал мять, изо всех сил тереть его пальцами.
— Все в порядке! — Голос эксперта теперь звучал победоносными нотами. — Показываются, растут! Потерпите немного, какую‑то малость. Потом уже ничего не поможет — ни железная выдержка, ни вера в коммунистические идеалы. Как только начнут завиваться в колечки, все будет кончено. Одной завитушки и той хватит… Посмотрите мне в глаза!
В это время со своего складного стула поднялся Кранц — похоже, немец собирался подойти к эксперту.
— Будьте добры, поднимите лицо! — снова проговорил Кыржэ. — Сколько бы раз я ни смотрел в ваши глаза, никак не могу избавиться от ощущения, будто вижу их впервые. Потому что… Ну вот, пожалуйста, опять прячутся! Вы открыто издеваетесь надо мной! Перестаньте. У меня начинает сверлить в голове… Герр Крани! Герр Кранц! — приняв смиренную позу, позвал он. — Я, кажется, переборщил, превысил свои полномочия, не так ли? В таком случае — берите его! Передаю в ваши руки — можете исправлять ошибку Кранц открыл наконец рот:
— Зибен ур! — Он достал из кармана часы, поднес их к лицу Кыржэ. Затем шепнул на ухо, косясь в сторону арестованного: — Семь часов… Елена Болдуре!
Кыржэ также посмотрел на часы и, не проронив ни слова, вышел.
В коридоре он наткнулся на надзирателя, стоявшего по стойке «смирно» и всем своим видом показывавшего, что намерен — если будет позволено — доложить о чем‑то.