— Чего нужно? — приподнял руку Кыржэ.
— Пришла госпожа Дангэт–Ковальская. Прикажете провести в камеру?
— Можешь, — разрешил тот. — Только попроси немного подождать. Впрочем… Где она, в контрольной будке?
— Надзиратель! — снова начала звать Лилиана, с огорчением думая, что голос ее звучит слишком слабо и потому, наверно, не слышен в коридоре.
И все же в какую‑то минуту дверь отворилась — надзиратель заглянул в камеру.
— Моя мать, госпожа Дангэт–Ковальская, должна сегодня получить свидание. Эксперт–криминалист сказал, что вы можете найти его в камере… — Но не договорила, не смогла назвать имени…
— Если понадобится — найду, — закрывая дверь, пообещал тюремщик.
«Найду, найду», — все еще звучало в ушах. А его уже… и® если это ложь? Не более как провокация? Никто на свете не может схватить такого человека! Никто! Неужели все‑таки схватили? Неправда! Или хотя бы напали на след?
«Мама, мамочка! Они узнали, что у него вьющиеся волосы. Только мне на целом свете было это известно. И… еще одному. Он слышал от меня… Если ты мне мать и если я тебе дочь, тогда найди, мамочка, подвал на Вокзальной улице… По левой стороне… Военная пекарня… Несколько ступенек вниз, спроси Илие Кику, бригадира… Ты запомнишь: Илие Кику? Скажи ему — только с глазу на глаз, чтоб не услышала ни одна живая душа… Скажи… Ты сразу узнаешь его, как только зайдешь в подвал… Вьющиеся волосы и тоненькие, колючие усы… Повторяй за мной, чтоб не перепутать… Раньше всего скажи, что я люблю его. Только его, одного его. Обязательно скажи, прямо так: люблю… люблю, как мужа…»
Внезапно она почувствовала, что сейчас расплачется — рыдания подступали откуда‑то из дальних глубин, однако сумела справиться с собой, сдержала слезы. Снова подошла к двери, прислушалась — не доносится ли шум из коридора. Потом вернулась к постели, легла. Как ни старалась сдержать стон, даже зажимала ладонью рот и укутывала голову одеялом, рыдания все равно подступали к горлу. Девушка поднялась, села на край койки.
«Мама, посиди рядом со мной, — стала шептать она. — Прижми меня к груди, укачай, как укачивала когда‑то маленькую… Помнишь то время? Вот так, мама, вот так… Скажи ему, что я прошу выполнить мою просьбу, — Лилиана как будто немного успокоилась, стала держаться ровнее, словно бы и в самом деле разговаривала с мужем, сдержанным, рассудительным, и такою же старалась быть и сама. — Пусть какими угодно путями передаст… Он знает кому… Чтоб немедленно пошел к парикмахеру, остриг волосы и сбрил бороду… Немедленно! Это очень важно, мама! Так и скажи: немедленно! Если ж ответит, что поздно, что теперь уже это не имеет больше смысла, тогда… Тогда скажи, что вина полностью лежит на мне. Что я отдала его в руки Кранца и Кыржэ… Так и скажи, мама, умоляю тебя! И понесу за это заслуженную кару. Но чтобы он, Илие, обязательно нашел Дана — как бы не остался ненаказанным этот предатель! Потому что он и есть предатель, каких не часто встретишь на свете. Не забудь же, мама, скажи: Дан — предатель! Да, да… Сделай это ради меня… Ничем другим я уже не смогу оправдать себя, мама, только этим… Помни же: Дан — предатель…»
— Госпожа Дангэт-Ковальская! — послышался за полуоткрытой дверью голос надзирателя. — Вам разрешено десятиминутное свидание.
Раздались шаги, стук каблуков по цементу, пока еще отдаленный и равномерный. Дочь узнала походку матери, стук ее каблуков. Даже как будто услышала легкий шелест платья.
Она почувствовала внезапно жалость, даже презрение к себе: кому, как не жеманной лицеистке, к лицу все эти слезы и сетования? Проклятая слабость духа!
Поднявшись навстречу матери, Лилиана стала легонько массировать кожу на лице, в особенности под глазами, где были огромные черные круги. Хорошо бы еще и говорить ровным, спокойным голосом!
Легкий металлический звон — царапнуло о железо двери кольцо на руке матери: дзинь, дзинь!
В скважине повернули ключ. Лилиана обхватила голову руками и замерла.
XXVI
В подвале нельзя было продохнуть из‑за дыма. После того как из печи вынули сгоревший хлеб, кто‑то распахнул окошко, другой бросился к двери и слегка, чтоб не привлекать внимания прохожих, приоткрыл ее. Потери были значительными, покрыть их было не так уж легко. Тем более в военное время, и виновником был не кто иной, как сам бригадир.
Стоило бы попытаться утрясти дело с плутоньером, каким‑то образом загладить вину, но куда там — Илие находился в таком состоянии, в каком бригадира никогда еще не видели. К нему боялся подойти даже Василе Антонюк, которому было поручено стоять на страже и не подпускать к печи ни одного человека, пока он, Илие, разговаривал в кладовке с дамой под вуалью, неожиданно явившейся в пекарню. Впрочем, разговоривали они недолго. Чаем и свежеиспеченным хлебом Илке даму не угощал, не проводил до порога… Ему было безразлично даже то, что из печи валом валил дым.