Он неподвижно сидел в каморке, опустив голову на здоровенные кулаки.
— Что будем говорить пентюху плутоньеру, когда проспится? — попытался — в который раз — вывести его из оцепенения Антонюк. — Цыган увидит, что сожгли столько хлеба, и, чтоб оправдаться самому, отдаст нас под трибунал. Мне же жить пока еще не надоело.
— Ничего, тогда пошлем и его куда следует… Агаке здесь? — деревянным голосом спросил Кику чуть позже.
— Здесь, но, может, мне стоило бы его заменить?
— Пусть берет ведро с керосином… Он знает…
— Вот как? — Антонюк насторожился. — И что надо будет с ним делать?
Но больше расспрашивать не стал. Кику рванулся сквозь густые клубы дыма, обволакивающие подвал, намереваясь прошмыгнуть в дверь.
Василе бросился за ним, накинул ему на плечи куртку.
— Куда бежишь в такой поздний час? Как будем рассчитываться за целую печь сгоревшего хлеба?
— Только одним: пусть сдыхает с голоду весь паршивый гарнизон! Пойдем к цистернам с горючим, пустим на воздух… Это во–первых.
— Согласен целиком и полностью! — возбужденно взвился «доброволец», — ну, а во–вторых?
— Справиться бы с этим… и на том спасибо скажешь, — поддел его Кику, — И вообще… если плачешься, говоришь — жить не надоело, можешь сматывать удочки.
— Хотелось бы, чтоб вышло… чтобы все было…
— О чем это ты? — посмотрел через плечо бригадир.
— О том, что — «во–вторых». Знать бы заранее, — ответил тот, — что тебе самому тоже жить не надоело. Что не бросишься в пасть печи.
— А если даже брошусь? — подхватил бригадир. — Будешь спасать? Ты, который… Ладно, давай дождемся Агаке — не то он не найдет нас в этой темени. Но скажи мне, почему это Дан Фурникэ посчитал тебя таким надежным, заслуживающим доверия человеком? Ты мог бы объяснить мне это?
— Не Фурникэ, — уверенно ответил Антонюк. — Я связался с ним через Бабочку, только через нее.
— И все же Фурникэ, никто другой, добился твоего освобождения.
— Его просила Бабочка. Тогда она еще доверяла ему, ты и сам хорошо это знаешь.
— Ну ладно… Значит, сгорел весь хлеб? — внезапно спросил бригадир.
— Весь. Я стоял на страже, ты сам же велел. Кику слегка подтолкнул его в спину:
— Браво, славный наш «доброволец»! По крайней мере, один день гарнизон со всеми офицерами и капралами просидит голодный. Хорошо, что ты не оказался подонком, — я все‑таки немного за тебя опасался.
— Как это: подонком? — растерянно проговорил тот. — О чем ты говоришь?
— На то было много шансов, можешь мне поверить. И вот смотри ж ты, не стал. Эй, Агаке, где ты там, давай быстрее! И не переживай, ради бога, из‑за этого хлеба насущного.
— Как это можно — не переживать? Скольким бы пленным можно было передать, заключенным… — возразил Агаке. — Подожди еще, проснется плутоньер…
— Перестань, Ион, не так уж долго осталось им голодать. Очень скоро… Как будто ни разу не слышал этого далекого грохота?
— Нет. Откуда же слышать, если глухой на одно ухо… А ты сам слышал?
— Ну а как же? С каких пор слышу! Ничего, не сегодня–завтра услышишь и ты.
— Надеюсь, не забыл еще, какой поднял крик тогда, на инструктаже? И я уже готов был рыть тебе в погребе могилу?
— Гы, может, и был готов, только я — нет, — сказал Антонюк, также немного язвительно. — Ничего я не помню, ясно?
— Как хорошо, мужики, что мы с вами не какие‑то подонки, ей–богу! Хотя еше чуть–чуть, и можно было бы стать… Иха! — внезапно выдохнул Илие, словно собираясь пуститься в пляс. Потом достал из кармана коробку спичек, поднес ее к уху, точно камертон. — Ни один из вас даже понятия не имеет, что это за штука — честь! Даже ты, Агаке, клянусь! И знаете почему? Потому что не знаете, что такое подлость и с чем ее едят. Эх, мне бы еще капельку мозгов в голове!
— Но на кого ты намекал, когда говорил о подонках? — напомнил Антонюк.
— Не на тебя, нет, хотя этот твой шапирограф…
— И твоя листовка, — процедил сквозь зубы Антонюк.
— Не совсем моя — другого… подонка! Но немного и моя, — подтвердил бригадир.
— И все же… на кого ты намекал?
— Это как раз и будет тем, что намечалось «во–вторых».
— Быть может, лучше переставить местами? — предложил Антонюк, быстро прикинув что‑то. — Поджигать в такое время склады с горючим — значит выкинуть тог фортель, от которого нас как раз предостерегал Волох.