Немец делал арестованной искусственное дыхание. В конце концов он легонько шлепнул ее ладонью по животу, даже прослушал его — так делают врачи при осмотрах, затем недовольно забормотал:
— Материнский, материнский… К свиньям!
Однако Кыржэ не обратил внимания на его брюзжание. Достав из кармана носовой платок, по–деревенскому большой и аккуратно сложенный, он стал вытирать пот со лба.
— Заключение в карцер до сих пор не приводило ни к каким результатам, — громко, чтоб было слышно за дверью, проговорил он. — Более того, только вредило расследованию.
Он стал ходить по камере медленным, размеренным шагом, словно подлаживаясь под течение мысли.
— Когда заключаешь этих фанатиков в карцер, они только ожесточаются, становятся еще более несгибаемыми. Вообще ни на кого больше не рассчитывают, только на самих себя. — Он остановился перед дверью, когда же кто‑то бросился открывать ее, дал знак не торопиться. Еще раз оглянувшись, эксперт посмотрел на койку, где лежала Илона. — Когда придет в себя, переведите в салон…
— …для ожидания! — договорил Мындряцэ. — Там дамочке будет веселее…
— Мда–а… — Эксперта возмутила эта наглая выходка: такой отменный, рафинированный садизм и в то же время полнейшая беспомощность на допросах. — Я бы отменил даже режим камер. Действенным по–прежнему остается только один метод…
— Взвод, пли! — снова перебил его Мындряцэ. — Лучше не придумаешь!
— К сожалению, — угрюмо продолжал эксперт, и теперь слова его заставили свиту насторожиться, — никто из нас не задумывается над тем, что, расстреливая коммунистов, мы позволяем им уносить в могилу и сведения, которыми они располагают!
Кыржэ порой приводили в негодование какие‑то особенные, исключительные случаи, но даже и тогда притворство эксперта не знало границ. Подчиненным, разумеется, эта черта шефа была хорошо известна.
— Не предсмертный хрип, не падаль нам нужна — признания! Сведения и еще раз сведения! — стал кричать он на ходу. — Ведь они связаны между собой самым тесным образом: явки, пароли, типографии, склады оружия. Цепочка связных, партизанские муравейники, диверсанты — каждого из них мы обязаны обнаружить, распознать! Эта девка, выполнявшая задание чрезвычайной важности, располагает секретными сведениями, от которых зависит многое. По нашим предположениям, ее послали отсюда со строго секретной миссией, но схватили там, куда прибыла, — мы этого не смогли. Вернули — получайте, пожалуйста, и что же дальше? Значит, ты ее допрашивал? — эксперт впился глазами в лицо Мындряцэ. — Говоришь: допрашивал? И чего добился? Отвечай, что молчишь… То‑то. Только одного: смертного приговора? Прошу прощенья, но падалью в первую очередь может стать… впрочем, скорее всего первым на тот свет уйду я!
Кыржэ повернул ключ в скважине и толкнул дверь.
— Входи, входи, не стесняйся! — обратился он к кому‑то одному, тем самым вынуждая остальных податься назад. — Мындряцэ, где ты там, покоритель женских сердец? — подозвал к себе агента Кыржэ; остальные, те, кого он не окликнул, напряженно застыли: ничего хорошего этот оклик им не сулил. — Помоги коллегам устроиться поудобнее…
Да, да, теперь уже никто из четверых не мог надеяться на то, что Кыржэ окажется милосердным. Ждать добра подчиненным не приходилось… Еще бы, если арест руководителя подпольного центра патриотов все еще оставался под сомнением, поскольку арестованный не сознавался, даже не называл своего настоящего имени. К тому ж эти два парашютиста, миссия которых до сих пор оставалась загадкой. Не говоря уже о светильнике, взорвавшемся в соборе. Диверсии, акты саботажа. Но самым грозным, заставлявшим вздрагивать при одном упоминании, был совсем свежий случай, когда на воздух взлетел эшелон с вражескими солдатами. Уж тут следовало найти хоть какое‑то оправдание, хотя, конечно, вряд ли это к чему‑либо приведет. Немец требует данных — имена, точные адреса виновников, — но где они, эти данные?
В кабинете стояла зловещая тишина. Кыржэ предстояло решить, кого и когда… Теперь уже ничто не поколеблет его решения… Только кого он отдаст в жертву? Кто из них будет первым?
«Мындряцэ», «зверь с благородной фамилией», как прозвал агента кто‑то из его жертв, исключался: он — бессарабский немец, к тому же садист с заслугами. Чья ж тогда очередь?