Короче говоря, с нею следует держаться построже, решил наконец он.
Встретиться договорились в вестибюле больницы, однако Волох пришел на четверть часа раньше и, утомившись за день, присел на стул в дальнем углу больничного парка. Отсюда ему был виден весь парк, хотя сам он был спрятан от любопытных глаз ветками деревьев, вот-вот готовых распуститься… От любопытных глаз? Кто его знает… Через главную дверь здания, видневшегося за сплетением веток, изредка входили и выходили больные в полосатых халатах. Мелькали санитары, еще какие‑то люди, вероятно, посетители.
Свежий воздух, стул с удобной спинкой, частые бессонные ночи… Он начал незаметно дремать. Однако каждый раз приходил в себя — вздрагивал и медленно открывал глаза. Затем все начиналось сначала. «Подумать только, — с удивлением проговорил он про себя, — уже пришла весна. Давно прилетели грачи, вот–вот распустятся почки». Да, пришла весна. Однако он чувствовал себя сейчас точно больной в первые дни выздоровления.
Он не успел даже закончить первый курс института, не успел толком стать на ноги после нескольких лет революционного подполья, когда даже разговаривать приходилось только шепотом. На улицах нужно было вечно оглядываться по сторонам — нет ли слежки… По правде говоря, он и сам не слишком торопил события — хотелось войти в новое не спеша, естественно, смакуя, как говорится, из ложечки, капля за каплей.
Он собирался стать инженером.
Теперь уже кончал бы третий, нет, четвертый курс. В королевской Румынии с грехом пополам, голодный и голый–босый, сумел одолеть технический лицей. Потом поступил в бухарестский политехникум. Чтоб заработать на пропитание, пришлось давать частные уроки. Целый день — институт, по вечерам — ученики. Как же подпольная работа?
— …Ничего, — говорил связной. — Специалисты в свое время нам понадобятся. Обязательно. Но как быть сейчас, сегодня? Тюрьмы забиты товарищами, зато Железная гвардия марширует на парадах. Безработица, осадное положение, кровавый террор… Фашисты засели в государственном аппарате, изо всех сил стараются вовлечь страну в войну против Советского Союза… И чго же мы? Чем заняты, товарищ студент?
— Либо учеба, либо подполье, — возразил Волох. — Иначе не получится.
— Возможно, ты и прав, — посочувствовал связной. — Но ждать осталось недолго… Кажется, на временную работу удастся устроить.
Связной откинул со лба прядь волос, пряча их под поля шляпы и выставляя напоказ бог весть в каких схватках расплющенный нос — такие часто бывают у боксеров. Все его лицо окаймляла бородка, хотя напоминала она скорее выросшую за несколько дней щетину… Он менял внешность от одной встречи к другой — все для того же: лишь бы не попасть в поле зрения агентов сигуранцы. Хотя в любом случае его должен был выдавать рост. «Что поделаешь, — нередко сетовал он. — Вырос как будто для королевской гвардии — метр восемьдесят».
Короче говоря, от Волоха требовалось сделать окончательный выбор. И он сделал. И никогда не пожалеет об этом. Несколько лет борьбы не прошли бесследно. «Поденщиком!» — сказал тогда Зигу. И выполнил свое обещание.
Потом наступило воссоединение Бессарабии!
Он стал студентом в столице Советской Молдавии.
Получал стипендию — ему вполне ее хватало. Никаких привилегий для себя он не искал — ни моральных, ни материальных. Даже никогда не говорил о том, что был подпольщиком. Хотелось раствориться в студенческой гуще, жить одной жизнью со всеми.
Ему нравилась будущая профессия. Мечталось работать где‑нибудь на большой стройке, возводить невиданные сооружения.
Не оставляло ощущение, будто он родился заново. Воспоминания о прежней борьбе накладывались на но вые впечатления.
Однако жизнь шла так стремительно, что только успевай осмысливать каждый прожитый день.
И все же звонок на очередную лекцию, запись в конспекте, заметка в стенгазету по какому‑то закону контраста порой наводили на мысль о том, что совсем еще недавно приходилось писать и распространять прокламации.
Однажды ему встретился прежний связной. Он все так же был чем‑то озабочен, куда‑то торопился. Настоящее его имя было Зигу, хотя многие считали это слово прозвищем, от немецкого «Зиг» — «Победа». Это был порывистый, вечно занятый человек — точно горящий на ветру факел. Его любимой песней была песня о красном знамени, которую он, правда, скорее декламировал, чем пел: