— Да, да, — стал поддакивать он с каким‑то подчеркнуто отсутствующим, рассеянным видом. — Так что ты начала говорить про Илону?
— Никто на нас не обращал внимания — влюбленные как влюбленные, обнимаемся, даже целуемся…^ заговорила она, мгновенно переменив тему. — Потом вошел во вкус, чуть что, сам лезет с объятиями и поцелуями. И… знаешь что? Должна сказать честно: это не было мне противно. Вот и не могу теперь понять: почему не показывается, осел? В особенности если учесть, что вышел на свободу только благодаря мне… Конечно, тебе, но он ведь этого не знает.
— Так вот, если уж зашла об этом речь… — еле слышно проговорил Дан. Осторожно держа девушку за руку, он вел ее по темным, окутанным мглою улочкам. — О том, что Антонюк не показывается на глаза, хотя ты хотела бы его видеть… Тут уж я ничем не могу помочь. Просьбу насчет освобождения, сама знаешь, выполнял, хотя и подвергался куда большей опасности, чем ты думаешь. Он и в самом деле задиристый парень, первый лезет в драку… — Он помедлил. — Не знаю, как ты намерена поступать дальше, и все же не трудно понять: по–моему, он никогда и не покажется. В лучшем случае ты услышишь о нем… — Он стремительно огляделся вокруг. — Не столько даже о нем самом, сколько о его поступках. Хотя вполне может быть, что о них вообще никто никогда не узнает. Ни ты, ни другие…
— Вчера бедный Кику опять ходил под окном, — влезанпо сказала она, как будто заполняя пробел в потоке признаний. — Но пока успела убавить фитиль на лампе, исчез.
— Прости, но я должен кое‑что тебе сказать, — настойчиво проговорил Фурникэ, — по поводу твоих личных дел, хотя ты, конечно, не обязана отчитываться передо мной. Я никогда и не требовал этого… Хочу обьяснить, почему оказался возле пекарни: предполагал, что встречу тебя. Хочу посоветовать: как можно скорей бросай комнату, которую снимаешь, и возвращайся домой к родителям.
— Почему, Дэнуц? — Она остановилась и посмотрела на него: вид у парня был самый решительный. — Признавайся, что сморозил глупость, просто из‑за плохого на — строения! Признаешься?
— Нет, дорогая, на этот раз не признаюсь. Считай, что с тобой говорит юрист… Более того: и дома, у родителей ты не должна ни с кем встречаться. Даже со мной. Теперь, надеюсь, поняла?
Снова оказавшись поблизости от дома, он резко повернул назад и, по–прежнему держа ее под руку, быстро направился в обратную сторону.
— Я просто хочу, чтоб ты наконец поняла, как обстоят дела, отнюдь не собираясь вмешиваться, поучать тебя, — заметил он. — Уясни же: речь идет не о подозрениях сигуранцы или других следственных органов, включая «Полицию нравов», — он все‑таки не отказал себе в удовольствии подпустить шпильку, — подозревают твои же, твои! В чем ты могла убедиться и не встречаясь со своим пекарем. В конце концов…
— Совсем недавно меня хвалили за «Стакан чая плюс танцы»! — совсем как школьница похвасталась она.
— Это я знаю.
— Ничего ты не знаешь!
— Разве ты сама не рассказывала?.. Помнишь, как радовалась? Восторгалась этим Карлом. И все же тебя предали бойкоту, изолировали, и как раз это попробуют использовать оккупанты. Подумай сама: если скомпрометирована своими, то этим остается только добавить последнюю каплю. Ваш ответственный, будучи очень бдительным, может объявить…
— Замолчи, ради бога! Мне не нравится, как ты сейчас говоришь! Тем более, что ничего, ровным счетом ничего не знаешь о нем! Не произноси даже его имени, я запрещаю это!
— На другую реакцию трудно было рассчитывать, — постарался уточнить он. — Дай бог, чтоб я ошибался, — ты лучше меня знаешь оборотную сторону борьбы. Зато мне хорошо известен фасад… известно, чего можно от них ожидать… Кроме того… я люблю тебя, поэтому не будем питать пустых иллюзий… Да, да, тебя любит «тин из полиции»! Он‑то знает, как низко пали нравы! Смотри, чтоб завтра и тебя не объявили… Частично это уже произошло. Подумай лучше о том, что никакие силы в мире теперь не смогут обелить тебя. Хотя сейчас еще можно…