Дэнуц, как всегда внимательный и предупредительный, заслонял от дождя, и сполохи молний больше не искажали лица парня.
Она незаметно, снизу вверх, разглядывала его. «Ничего не скажешь — настоящий мужчина». Хотя как банально звучит это выражение: «настоящий мужчина». Л между тем сколько раз она издевалась над ним, над его поповскими косичками, развевающимися на ветру. Пилила за то, что и разговаривает еле слышным голосом, и слишком жеманно держится! Не переносила даже вечную улыбку на губах, считая ее слащавой. А подчеркнутая вежливость? Это же наилучший способ унизить другого… Короче говоря, она порядком отравляла ему жизнь… Несовременный человек, осколок прошлого. Хотя в глубине души вынуждена была признать, что эго ей нравится в нем. В других — нет, но ему подходило, в общем и целом он был славный парень…
И все же она, как всегда, склонна была поступать по–своему и только по–своему, неважно, что частенько при этом принимала черное за белое и белое за черное; поэтому не желала следовать его указаниям, даже не до конца верила его словам. Назло ему — да, да, назло — к родителям она не вернется. И никогда больше не заикнется насчет Томы Улму… Даже не потому, что не любит Дана, не слишком верит ему. Так ей хочется, вот и все! Пусть примет за чистую монету все, что она сейчас наговорила.
Она посмотрела на парня: он был весь мокрый.
— Пойдем ко мне. Останешься ночевать! К моим я все равно не собираюсь. И не сердись, не дуйся. Идем — я люблю тебя. Только тебя. По–настоящему — одного тебя… Нет! Нет! Не нужно! Ни в коем случае! Уходи!..
XIII
Илие Кику шагал под дождем насквозь промокший — как будто делать это ему велел какой‑то священный долг. Хотелось, чтоб дождевые струи проникли до костей: он выдержит. Хотя шагал он не разбирая дороги, скорее всего машинально, — так, наверное, шел и сам дождь… Он был огорчен: нечетко, не так, как хотелось бы, работала голова. Мысли путались, трудно было добраться до сути. Однако ему во что бы то ни стало нужно было привести их в порядок.
Он был под впечатлением встречи с Бабочкой и теперь должен принять какое‑то решение. Какая жестокая, горькая у нее судьба! Как помочь ей, сделать что‑то хорошее? Не давали покоя и мысли насчет Василе Антонюка, парня, прошедшего ученичество в механических мастерских, к тому же наделенного храбростью, качеством, более всего близким и понятным Илие.
Уже на второй день после освобождения, когда парня привели в пекарню, избитого, в синяках и ссадинах, он потребовал, чтоб ему поручили — сейчас же, сию минуту — любое, самое опасное задание, только чтоб настоящее, не какую‑нибудь чепуху. Жажда мести так п кипела в нем. Что это, в самом деле, за подпольная борьба, если никаких бомб, никакого динамита или тротила, хотя бы, на худой конец, гранат? Пусть ему поручат поджечь склад с боеприпасами. На это хватит и одной искры от кресала… Или, может, он не верит ему? Василе схватил пекаря за руку.
— Тогда пойдем со мной, прямо сейчас!
Они вышли за пустыри, безмолвно поднялись на холм, и, когда снова стали спускаться по противоположному склону, Антонюк подбежал к телеграфному столбу и обхвзтил его руками.
— Видишь этот столб? — Он смерил столб глазами, от низа до верхушки. — Жаль только птиц, которые живут на проводах, не то бы…
— Что — не то бы? Клещи, которыми перекусывают проволоку, я уже отдал другим.
— Зачем они нужны, клещи? — перебил Василе.
Не успел пекарь ответить, как он собрал в ладонь несколько стеблей сухого бурьяна, быстро стеоел складным ножом немного стружки с основания столба, затем в мгновение ока высек из кресала искру, которая тут же превратилась в легкое пламя.
— Что ты задумал? — растерянно крикнул Илие. — Совсем тронулся, ей–богу! Кому придет, в голову заниматься этим средь бела дня? Немедленно затопчи огонь!
— Не пугайся: как раз в дневное время меньше бьет в глаза. Это мне давно известно… Попробуй ты так сделать, ну? — стал подзадоривать он Кику. — Хо–Хо, даже никакого керосина не надо!
Голыми руками он расшевелил кучу подожженного бурьяна, стараясь направить огонек против ветра, и пламя стало на глазах удлиняться, поначалу хилое, затем все более сильное…
— Можешь уходить, — весело крикнул он пекарю, — ты мне сейчас не нужен. Завтра приведу ребят из мастерской — такой огонь разведем… В общем, можно будет печь картошку…
В какую‑то ночь «доброволец» притащил в пекарню мешок — один бог знает, где он его раздобыл, — в котором был шапирограф! «Будем печатать листовки! — заявил он. — Пишет пусть кто другой — мне это не надо… Мне гранату в руки, взрывчатку, что‑нибудь взрывать, пусть взлетит все на воздух… Железнодорожный состав — вот это да! Хочу бороться в наилучшем стиле… Чтоб получить орден, когда вернутся наши. Хватит водить за нос — давайте дела! На печке сидеть не буду… Тогда уж лучше пробираться на фронт… А как вы думали? Буду держаться за чью‑нибудь юбку? Я теперь поумнел, понимаю, чего стоят дубинки жандармов… Даже если и пошел бы добровольно, то только с одной целью: перейти линию фронта. Все равно наши уже недалеко!»