— Знаешь, что скажу… Не думай, будто я какой–то там шовинист, и все же лучше нет нашей национальной кухни, вот как! — проговорил Кыржэ, возможно только для того, чтоб отвести душу, ,а может, и желая потрафить старшему кельнеру. — Меня прямо тошнит, когда вижу их сосиски.
— М–да–а…
— Что «м–да–а»? — Кыржэ словно бы заподозрил что‑то.
— Минутку, минутку… Но кто же сделал меня обер-кельнером, если не ты… не вы?
— Давай пропустим по одной! В основном этого добился ты… пардон, ты… единственный человек, с которым я чувствую себя свободно. Потому и прихожу сюда. А ты, часом, не продаешь меня? Э–э, не коммунистам, нет, этим ты не нужен, как‑никак обер–кельнер… А вот немцам? Они не… Ты всего–навсего шимпанзе и не способен понять, что такое нервное напряжение. Черепная коробка! — Он постучал себя пальцем по виску. — Раскалывается и раскалывается… Хоть бы никогда больше не видеть этого Кранца!
Он нахмурился, на лице появилась злобная гримаса, усиленная опьянением. Остервенело заскрипев зубами, схватил стакан, готовый раздавить его в ладони.
— Ну его к бесу, твоего Кранца, — смотри, поранишь руку! — Тудораке отнял стакан, стал наливать в него вино. — Стоит ли обращать внимание, если ничего плохого все‑таки не говорит! Давай выпьем!
— То‑то и оно, что не говорит, гадина, ни слова… Зато все до мелочи знает, все… Как смерть, ходит за мной… Следит, чтоб не вздумал как‑нибудь пощадить кого‑либо из своих… — Он чокнуЛся с Тудораке, как видно обрадованный его сочувствием. — А из‑за венгерки готов глаза выдрать: достань хоть из‑под земли!
— Каких это… своих ты когда‑нибудь щадил? Что он мелет, скотина?
— Тише, слышишь, тише, — он посмотрел на кельнера совсем ясными глазами, пытаясь уяснить: с чего тот так раскричался? — Дескать, покрываю молдаван…
— Но ведь эта… как ты говоришь, мадьярка… молдаванкой быть не может… Ну и пусть не ест дерьма, если не хочет! — Кельнер пьяным жестом свалил со стола стакан. — Правильно говорит один клиент…
— Держи и больше не разоряйся, — Кыржэ благосклонно протянул ему другой стакан, предварительно налив в него вина. — Ты читал или нет рапорт, поступивший из Кишинева? — обращаясь как равный к равному, спросил Кыржэ, протягивая Тудораке открытый портсигар.
— Ты! Сначала сам… Бери, бери!
Больше всего он боялся — как бы не переиграть, не слишком показать опьянение. Но, кажется, в конце концов удалось убедить собутыльника, будто он сейчас свалится с ног…
— Мне тут говорил один клиент… Не сегодня–завтра намечается большой прием. Будто бы прибудет его преосвященство митрополит…
— Что ты мелешь, орангутанг! Не сегодня–завтра...
— Ты ничего не знаешь, зато мне рассказывал один клиент. Да–да…
Самодовольно попыхивая сигаретой, кельнер с горем пополам поднялся на ноги — не торопясь, не выказывая излишнего любопытства. Хорошо бы передать эксперта с рук на руки какому‑нибудь гостю из его же банды и таким образом улизнуть, встретиться с Сыргие. Однако он почувствовал, что не может держаться на ногах… Что тут было делать?
— Остановись — буду стрелять! Хи–хи! — пробормотал внезапно Кыржэ.
— Из рогатки или… бутылочной пробкой! — добавил Тудораке, незаметно глянув на часы. Цифры так и плясали у него перед глазами.
— Разве не знаешь, какая штука у меня вот тут, в кармане? Все еще говорят: «мертвая рука»! — с восторгом выкрикнул Кыржэ. — Вытащу пистолет — и паф! Паф! Иди назад, горилла, тут еще что‑то есть на донышке!
Тудораке больше не мог. «Что бы сказал Волох, если б увидел меня в таком состоянии?» С трудом дотащившись до ближайшего стула, он свалился на него как сноп.
Через какое‑то время его разбудила женщина, убиравшая в зале.
— Поднимайся, поднимайся, грехи тяжкие. Давай раздену, уложу спать. Опять напился с этим клиентом.
Тудораке обалдело таращил свои большие глаза.
— А где же он? — спросил погодя, оглядывая опустевший зал.
— Когда еще ушел, господи боже…
— Извозчика вызывали?
— И не думали. Нужен ему твой извозчик, как же... Даже слышать не хотел. До чего здоровый человек, будто бык. Тебе бы так… Пошел пешком. Давай, сынок, давай, уложу где‑нибудь на диване. Пока придешь в себя...