— Какая еще Елена Болдуре? — спросила она глубоким грудным голосом, каким часто говорят во сне.
— Ты прекрасно ее знаешь! Еще лучше, чем она знает тебя… Илона! Кажется, так вы ее называете?
Лилиана невольно откинула с головы одеяло: хотелось посмотреть ему в глаза.
— Мадьярка, — рассеянно добавил он. — Судя по имени, мадьярка. Илона… Или все это просто маскарад, вызванный обстоятельствами.
Она уже не слушала его, даже не видела.
Тело мгновенно залил холодный пот. Что делать? Как реагировать? И все же каким‑то жестом, еле заметным и непроизвольным, она подтвердила его предположения. Допрашивает, пытается выведать… Ну хорошо, но откуда взялось у него это предположение, на чем оно базируется? Кто назвал ему имя Илоны? Кто, кто?
— Прости меня, барышня, — называть тебя иначе не могу, даже если это тебе и неприятно… Так вот: прости излишнюю болтовню. Мне отнюдь не хотелось тревожить твой сон, но сейчас тебя должна навестить мать: наконец‑то далн разрешение. Она ждет… Ты согласна повидаться с матерью или не желаешь свидания?
— Пусть зайдет, только ненадолго.
— Как тебе угодно. — Подойдя к железной двери камеры, он крикнул, не переступая порога: — Пригласите госпожу Дангэт–Ковальскую!
Выйдя навстречу женщине, он попросил ее пройти в камеру, сам же, любезно поклонившись, удалился.
Послышались шаги, стук каблуков по цементному полу: цок–цок, цок–цок. Затем шелест шелка.
— Прости, что лежу. Капельку устала, совсем немного, — проговорила Лилиана.
— Ничего, девочка моя, слава богу, что мы наконец увиделись. Даже трудно понять, какое чувство сейчас во мне сильнее: боли или стыда. — И горестно застыла…
Однако вскоре она справилась с чувствами, быстро, торопливо вынув из муфты пудреницу, достала пуховку и, подняв вуаль, прикрывающую лицо, легонько провела ею по щекам, затем обняла и поцеловала дочь. И только теперь, растроганно улыбнувшись, стала удивительно похожей на Лилиану. Того же густо–красного, рубинового оттенка волосы, — только чуть–чуть более блеклые, те же глаза — сплошная голубизна, только более тусклая… Она была довольно полной, хотя держалась прямо, стройно. Высокая, с изысканными манерами, подтянутая.
— Успокойся, мама, я еще не умерла, — Девушка даже не подтвердила эти слова жестом: зачем, в самом деле, если и так видно — дышу, говорю, — значит, жива.
Она высвободилась из объятий матери, поднялась с койки и, сунув ноги в тюремные туфли, подошла к окошку. Обвела глазами переплетения решеток, затем, как будто вспомнив о посетительнице, повернулась к ней лицом.
Мать внимательно следила за каждым шагом дочери, пытаясь отыскать в ее движениях что‑то прежнее, знакомое, и, когда наконец ей это удалось, начала беззвучно плакать.
— Уже четыре дня прошу у него… Какое страшное слово «тюрьма»! Однако каждый раз один и тот же ответ: ты не желаешь свидания. Это в самом деле так, девочка моя, или же тюремщики лгали?
— Мне не хотелось видеть твоих слез. И сейчас не хочется. Я не переношу их.
— И сейчас не хочешь… — Она покорно опустила голову, незаметно смахнув слезы с ресниц… Теперь глаза ее были сухи и она снова обрела уверенность, присущую даме из общества… Волосы, собранные в узел, прикрытый с одного боку столь же строгой элегантной шляпкой. Вуаль оставалась поднятой, наглухо, на все пуговицы застегнутое пальто, небольшой воротник из куницы, такая же муфта… Надета она только на одну руку — вторая все время в движении, достает и прячет пудреницу, носовой платок…
— Об отце, вижу, даже не спрашиваешь… Но ведь… Как бы ты ни относилась к нам, это все же твой отец… Он не знает и, наверное, ничего не должен знать… — добавила она, стараясь держаться достойно и непринужденно, во что бы то ни стало скрыть растерянность.
— Ни за что на свете! — проговорила девушка. — Я не потерплю никакого вмешательства! В случае чего, откажусь, да, да! И знаешь что, мама, — чувствуя, как тяжело матери, сказала она, — иди, дорогая, домой, займись музыкой. Сама видишь, нам не о чем даже говорить. Я ушла, отвернулась от вас, потому что вы с ними. Да, да. Потому что у вас другие взгляды на жизнь, другой образ мыслей, другие — и это хуже всего — интересы… Не удивляйся, мама, — это правда. Вы поддерживаете фашистов…
— Твои ноги, господи! — приглушенным голосом воскликнула мать, хватаясь руками за голову. — В каком они виде — неухоженные, в этих уродливых туфлях!