Твои прекрасные ноги, ноги балерины. Теперь даже трудно представить, да, да, невозможно представить, что они могут ходить по паркету! Господи, им никакие туфли не будут впору! Разве что лапти…
Она закрыла ладонями рот. Однако тут же отняла их и воскликнула:
— Покажи руки! — И, подойдя к девушке, приподняла ее руки, стараясь разглядеть их. — Да, от этого молено прийти в ужас. Твои пальцы! Сейчас они похожи на деревяшки, — проговорила она, на этот раз сдержанно. — Как ты сможешь теперь дотронуться ими до клавиш? — И отпустила руки дочери. — Ну что не, Лилиана, слова, которые ты только что произнесла… возможно… Но ведь ты разрушила все, что было в тебе утонченного и привлекательного. Я уже не говорю, девочка, об этой неопрятной прическе, о цвете лица, но твои руки, твои ноги… Никакое чудо теперь не вернет им прежней привлекательности. Ни сам бог, ни твоя революция…
— Ох, мама! — Лилиана сбросила с ног тюремные шлепанцы и повалилась на койку. — Ты сама не знаешь, как забавно выглядят твои сетования — впору смеяться, ей–богу! Только у меня нет сил. А теперь вытри, пожалуйста, слезы, опусти вуаль — короче, стань прежней госпожой Дангэт–Ковальской. Прими свой обычный вид: так ты выглядишь куда внушительнее, и мне легче будет высказаться до конца. Ну вот… Послушай же меня, мама.
Она негромко, коротко, как будто про себя, рассмеялась и окинула мать снисходительным взглядом.
— Я постараюсь пощадить тебя и потому скажу не так уж много. Впрочем, в этом нет особого смысла… Итак, мои ноги, ноги балерины, раз зашла о них речь.. Я, например, и сейчас считаю их красивыми, только знаешь когда? Когда их разобьют в кровь арапником! Там, внизу, в подземелье, где пытают арестованных! Меня приводят в чувство, вижу над собой гнусные морды фашистов, слышу их вопросы… Прости меня, но я действительно все это вижу перед глазами. И только об одном мечтаю… Чтобы кто‑то мог посмотреть на меня в эту минуту! Подожди, мама, осталось немного! — торопливо проговорила Лилиана, желая все‑таки высказаться до конца. — Мои руки, пальцы, похожие на деревяшки, маникюр?.. — Она на секунду задумалась, словно решая, стоит ли говорить дальше. — Я боюсь продолжать, потому что не знаю еще, смогу ли устоять, выдержу ли, когда придет черед… Иглы! Нет, я не выдумываю: мои товарищи испытали это на себе. Да, да, под ногти загоняют иглы, чтобы сломить человека, заставить отказаться от себя. Получить сведения о ком‑то, о человеке, которого никак не могут поймать… И достаточно одного только слова, одного беглого взгляда… Но я боюсь, что… Ну вот, а теперь уходи, мама. Отправляйся домой, пока еще держишься твердо. Поскорее опускай на лицо вуаль! Вот–вот, вуаль! И никаких слез! Умоляю тебя… Эй, слуга закона, где ты там? — собрав последние силы, крикнула она. — Проводи до выхода госпожу Дангэт–Ковальскую! Держись, мама! Не ударь лицом в грязь перед этой скотиной! Выше голову, вот так! Браво, госпожа Эльвира! — Напряжение показалось ей хуже самой страшной пытки. Чтобы не закричать на весь коридор, она укрылась с головой одеялом.
«Илона»… Елена Болдуре… Это одна и та же женщина. Неужели когда‑то, не отдавая себе отчета, она могла перед этим хамом… Но что с нею, с Илоной? Что знает и чего не знает о ней Кыржэ? И почему он решил привести сюда мать? Каким чудом она сумела его уговорить?
Он перехватил жест. Когда она сорвала с головы одеяло! Неужели этого было достаточно? Ну, а Дан… Почему он так настойчиво расспрашивал? Быть может, без всякого умысла, не стоит в чем‑то винить его! А что если ради любви? Нет, ни за что! Нужно немедленно сообщить о подозрениях Кыржэ на волю, товарищам по группе. И передать не только через Дана, но и через маму!
Она сорвалась с койки, подбежала к двери, хотя дверь, конечно, была крепко заперта.
— Мама, мамочка! — в отчаянии крикнула она, стуча кулаком по двери, — Приди ко мне завтра, мама! И принеси, пожалуйста, туфли — теперь я всегда буду беречь ноги! Ты слышишь меня, мама?
Но кто мог слышать ее?
XVIII
Елена Болдуре, Илона, мадьярка.
Прошло много времени с тех пор, как по вине «добровольца» Антонюка пришлось отменить инструктаж, который она должна была проводить. Однако та ночь крепко засела с памяти Илоны. Прежде всего потому, что, собираясь покинуть конспиративную квартиру, она столкнулась на пороге с ним… человеком, приговоренным без суда к смертной казни. Приговор был вынесен в его отсутствие, хотя они уже капали на его след, ухватившись за тоненькую нить. Арест был неизбежен, если б только вместо него не пошел в тюрьму, — случайно или намеренно, трудно сказать, — другой человек, тем самым спасший приговоренного к смертной казни, отведший сыщиков от того, чье имя давно уже стало легендой.