За его поимку или уничтожение фашисты назначили крупное вознаграждение, сколотили особую группу самых опытных сыщиков и жандармов. Десятки и десятки лазутчиков, отъявленных негодяев и головорезов, рыскали по городам и селам, готовые в любую минуту схватить его, сразить насмерть.
Если б еще он был пониже ростом, но нет — отличаясь видной, крупной фигурой, он так и бросался в глаза каждому. К каким только ухищрениям не приходилось ему прибегать, чтоб изменить внешность! К тому же еще этот нос, словно перебитый в схватке на ринге!
Просто чудо, что, столкнувшись с ним на пороге, она вовремя успела вытолкать его в спину, поскольку почти сразу же после их ухода — об этом она узнала позже — дом окружила свора полицейских! Потом появились и патрули со своими тренированными овчарками, они освещали фонариками лица прохожих, проверяли документы, обыскивали…
Неужели его все‑таки поймали той ночью, о чем веко ре стали трубить по радио и в газетах? Не хотелось верить. Скорее слух распускался для того, чтоб ослабить борьбу против оккупантов…
Он, как и обычно, был в хорошем настроении.
— Их дело близится к концу, — на прощанье услышала от него Илона. — Скоро засверкают пятки. Но все равно не сидят сложа руки в ожидании, когда подадут к лестнице золотую карету. Тем более стальную… Та. легко, проклятые, не сдаются. Любыми путями стараются истребить самых крепких, стойких борцов. И для того, чтобы развернуть эту резню под занавес, стараются раздобыть любые сведения, хотя бы имена и мелкие подробности. Поэтому… Нужно твердо помнить: никаких потерь! Что же касается тебя, то ты уже знаешь: ждет новое задание.
Он исчез за первым перекрестком, и больше Илона его не видела. Взамен из Кишинева пришла строгая инструкция, требующая самого жесткого отбора людей. Руководить группами теперь могли только те, кто находился в глубоком подполье. Их следовало к тому же строго изолировать от любой мало–мальски ненадежной личности — таких вообще нужно отстранить от дел, ни в коем случае не доверяя секретных заданий. Все эти меры приказано соблюдать до тех пор, пока не будут разоблачены вражеские лазутчики, сумевшие пробраться в подполье.
Илона прекрасно понимала, что ее новое задание также связано с этой директивой. И только одного не сказал Зуграву: миссия будет крайне опасной, почти — она знала об этом — без шансов на спасение. В ее жизни наступал решающий, до сей поры казавшийся не слишком реальным час. Как бы там ни было, но ей не приходилось еще принимать всерьез мысль о возможной гибели — она казалась невероятной, противоречащей здравому смыслу. И может быть, именно поэтому она внезапно ощутила совсем другое, необыкновенно сильное желание: она должна стать матерью!
«Инструкторша из Кишинева», как называли ее ребята из группы, старалась держаться храбро, к тому же незаметно подбадривала товарищей. Ей было предоставлено право — и она пользовалась им — оказывать или не оказывать доверие людям. На какой базе? Более всего на интуиции. Без каких‑то доказательств, фактов и свидетельств. Единственными основаниями, единственными средствами, бывшими, как говорят, у нее под руками для того, чтобы объявить человека честным или трусом, благородным или подлым, оставались только чувство, инстинкт.
Да, нужно было посмотреть человеку в глаза и тут же решить, каков он, суметь отличить храбрость от наглости, трусость от застенчивости, скромность от ограниченности… Ничего иного не оставалось — микроскопов, лабораторий, психиатрических кабинетов у нее в распоряжении не было. Нужно было принимать решения на ходу, определять судьбу человека за короткую, в несколько минут, встречу.
Но если смотришь на него в темноте, в полумраке — этого требуют законы конспирации, — если все, чем располагаешь, — только голос, да и то, как правило, приглушенный до шепота? Ты можешь ухватить дыхание человека, торопливое или затаенное, отметить тембр, модуляции голоса. Большая удача, если каким‑то чудом заставишь его рассмеяться… О да, смех, даже если звучит в тишине, часто заменяет человеку паспорт, значит порой куда больше, чем анкета, заполненная в отделе кадров… Но, к сожалению, большинство людей ты можешь вообще никогда не увидеть и не услышать.
Белое и черное. Только два цвета. Право выбора лежит на ней. И она выбирала, основываясь только на одном: чтоб не пострадало дело. По этому принципу ока оценивала не только других, но и себя.