Илона посмотрела в темное стекло иллюминатора.
— Я знала одного парня среди них, Чандаша… — внезапно сказала она дрогнувшим голосом. — Блондин, с золотистыми, будто корочка хлеба, волосами…
— Хлеб будет «кеньер»… который свел тебя с ума?
— Мы много с ним разговаривали, хотя плохо понимали друг друга. Потом, в какой‑то день, вижу: берет за руку и так торжественно, взволнованно говорит по–молдавски… что бы ты думал? Ужасную, отвратительную гадость! Даже страшно повторить… Правда, он тут же сообразил… Бедный Чандаш, трудно передать, что было с ним потом!
— И что же было? Сумел оправдаться? — спросил Сыргие, опуская пистолет в прикрепленную под пиджаком кобуру.
— Какой‑то осел научил гадостям…
— Эго и понятно… но что было дальше?
— Кое‑что было, — спокойно, пожалуй, чрезмерно спокойно ответила Илона. — Подробности, надеюсь, излишни?
— Послушай, — озабоченно проговорил Сыргие, — я давно хочу спросить… Почему у тебя такое желтое лицо? Плохо переносишь болтанку?
— Кесэнэм сейпен! — ответила она, прикрывая платком рот. — Мне и в самом деле плохо, только вряд ли из‑за качки… — она сверкнула глазами, пытаясь перехватить взгляд Волоха, — которая, кстати, совсем не ощущается. Летчик отлично ведет самолет.
Он приставил к уху ладонь и слегка наклонил голову, чтоб лучше слышать ее.
— Почему же эти желтые пятна на лице? — упрямо повторил он.
— Откуда мне знать? — наигранно беззаботно ответила Илона. — Быть может, дело просто в беременности.
— Что за шутки? О какой беременности ты говоришь? — ошеломленно воскликнул он, отводя глаза в сторону, чтоб не увидеть в ее глазах подтверждения своим подозрениям.
— О какой? Надеюсь, нормальной и удачной. Остальное тебе знать не обязательно.
— Возможно. Но ты обязана была сообщить Зуграву.
— Так и сделаю. Доложу при первой возможности.
Больше они не обменялись ни словом, хотя молчание не походило на ссору или размолвку, В основном дремали — то он, то она. Позднее, когда пилот дал знак готовиться к прыжку, тщательно проверили, все ли друг у друга в порядке, и Сыргие особенно внимательно осмотрел, как снаряжена Илона; затем, надежнее затянув на груди Илоны ремни парашюта, нашарил в темноте ее руку и попытался незаметно прикоснуться к ней губами.
Наступила пора прыгать, и они полетели в бездну, в мглистую темень ночи, в пропасть, которая стремительно рвалась навстречу, чтобы в какое‑то мгновение обернуться чужой, незнакомой местностью, соответствующей заранее помеченной точке на стратегической карте.
Приземление прошло благополучно, но оказались они не в лесу, как было предусмотрено, а на самой опушке леса, вблизи небольшого хутора, тоже, конечно, отмеченного на карте. По приземлении они должны были ожидать сигнала в лесу — партизанского костра и пойти на огонь, руководствуясь компасом. Вдвоем их послали только для подстраховки: задание можно было поручить одной Илоне, знавшей венгерский язык, но все‑таки сил было больше у него, мужчины. Партизанам нужно было передать крайне важные сведения: командование сообщало координаты тайного склада оружия, каким‑то чудом не обнаруженного в свое время фашистами, и выполнить задачу нужно было любой ценой. Если один из них погибнет или попадет в руки к врагу, другой все равно должен был поступать строго по инструкции, только удесятерив меры предосторожности. Выполнить, во что бы то ни стало выполнить приказ!
И вот вмешался туман, воздушные течения. Парашюты отнесло к хутору. Ничего страшного в этом не было, если учесть, что стояла глубокая ночь. До рассвета было еще далеко, они успели бы закопать парашюты и уйти в лес. Не таким уж страшным оказалось и неудачное приземление Илоны — она сильно ушиблась, и Сыргие пришлось даже помочь ей подняться, поддержать, пока она с грехом пополам начала шевелить ногами… Все бы ничего, если бы во мраке ночи вдруг не раздался яростный лай собаки!
С него, с этого ненавистного лая, все и началось.
В темноте замелькали тени. Что это за люди? Друзья? Враги?
Тени.
Не то чтоб закопать парашюты — Волох даже толком не успел отстегнуть на Илоне ремни и пряжки.
Он, как ребенка, схватил ее на руки и осторожно, стараясь уберечь дрогоценную ношу — жену и ребенка — от тряски, стал уходить к лесу.
— Спокойно, дорогая, спокойно, не теряйся. Не забывай, что теперь нас не двое, а трое, и мы обязаны сохранить свою жизнь ради него, третьего. Лес уже совсем близко. Там мы будем в безопасности…