Задыхаясь, он попробовал бережно переложить свою ношу на спину, чтоб было сподручнее и можно было убыстрить шаг. Но Илона воспротивилась изо всех сил:
— Оставь меня, умоляю. Здесь, в высокой траве, меня не найдут. Уходи сейчас же. И береги пакет. Пакет!..
Она уперлась ногами в землю, так что Сыргие вынужден был остановиться. Он опустился на одно колено, уложил ее на траву, крепко обнял.
— А ты береги его, — прошептал он и быстрыми, резкими прыжками — то в одну, то в другую сторону — бросился бежать в темноте, чувствуя, что следом, всего в нескольких шагах, бешено мчится собака, готовая разорвать его на куски. Она уже совсем было настигла его и даже, покуда Сыргие доставал пистолет, вцепилась ему в ногу. Но тут же покатилась с жалобным воем — пуля угодила ей прямо в лоб.
— Взять живым! Живым! Любой ценой! — доносились из темноты хриплые, лающие крики. Черные тени орали, метались, и голоса врагов служили ему ориентиром, указывали, какое направление выбрать, чтоб не угодить к ним в лапы, не дать вырвать из‑за пазухи пакет!
Тени, вставшие из темноты перед Илоной, не успели еще как следует вырисоваться, а на смену им уже выступили фигуры жандармов. Она оказалась в кругу винтовок со штыками наголо.
— Руки вверх! Тот, кто убежал, — кто он? Отвечай!
У ног Илоны трепыхался парашют.
— Ни с места! — раздался очередной окрик, и кончик штыка сверкнул у самой груди Илоны. — Эй, кто там! Идите сюда, птица, кажется, попалась важная! Не шевелись — ‘штыки наголо! — прокричал жандарм во второй раз, и Илона с горечью подумала: если бы успела вовремя освободиться от проклятых ремней, по крайней мере могла бы попытаться убежать. Теперь же…
Вскоре, однако, стало ясно: ничего бы у нее не вышло. Когда жандарм, подталкивая в спину прикладом, приказал идти вперед, Илона не смогла даже сделать один шаг — упала без чувств на землю. Жандармам пришлось положить ее на повозку.
В жандармерии она сразу же оказалась в окружении стаи мужчин — и офицеров, и одетых в штатское. Более всего господ офицеров волновало: «С каким заданием вас забросили?»
Но Илона молчала.
— Почему вы не застрелили ее, а? — услышала она после того, как люди, стоявшие вокруг нее, слегка расступились.
Спрашивал высокий жандарм, по–видимому, шеф поста. Он никак не мог понять, почему ее взяли живьем, просто не мог в это поверить, и потому попрекал даже солдата, приставленного к ней.
— Хоть бы пощекотали русскую барышню, что ли! — подмигнул он конвоиру. — Скоро пустят в расход, останешься, осел, с носом. По–моему, она не из уродливых, как думаешь?
— Эта женщина беременна, господин плутоньер-мажор, не нужны мне такие! — возразил наконец жандарм, пытаясь хоть как‑то заявить о своем мужском достоинстве… Поди ж ты, тоже разбирается в таких вещах!
— Ну и что же… с набитым брюхом еще пикантнее! Как видно, не приходилось? — подмигнул он подчиненному. — Но, постой, деревенщина: откуда тебе известно, что она брюхата? Значит, успел все‑таки пощупать?
— После приземления, господин плутоньер–мажор, лишилась чувств, поэтому повезли на осмотр во врачебный пункт.
— Черт с нею, даже если беременна! Велика важность. Все равно приставят к стенке… — он еще раз подмигнул солдату, собираясь уходить. — А в общем, смотри, чтоб не вздумала смыться.
— Слушаюсь, господин плутоиьер! — взял под козырек жандарм.
— Тем более что сообщника долго ждать не придется, — громко, чтобы слышала арестованная, добавил он. — Лес уже оцеплен, так что отсрочка будет недолгой: расстреляют вместе. Немцы пришлют свою команду, нашим пулям не доверяют… — Он оглянулся, проверяя, не слышала ли она последних слов, и, напевая что‑то под нос, вышел, хлопнув дверью.
…Когда только Илона ни представляла себе свой последний, смертный час, она мужественно прощалась с жизнью, произнося страстные, пламенные речи, бросающие вызов палачам… Сейчас же не могла избавиться от горькой мысли: так нелепо попасть в лапы к этим мерзким жандармам и даже не попытаться удрать…
Волох исчез в темноте, нё успев развязать лямки парашюта, не успев сказать слово на прощанье, — и все осталось неясным, смутным, к тому же эти недомолвки в самолете… Конечно, он не имел права задерживаться, и оба они знали об этом. Важнее всего был пакет! Ни за что на свете он не должен попасть в руки к врагам. Все это так, но — ни единого словечка! А что, собственно, она хотела услышать от него?