Илона лежала в углу, брошенная на затоптанный пол, перед глазами все время мелькали ботинки жандарма. Этот молоденький солдат даже из простого любопытства боится посмотреть на нее…
В голове метались горькие мысли. Что же все‑таки она хотела услышать от Волоха? Значит, не суждено ей стать… Не суждено! Глупости! Бесполезные сетования! Скорее бы прикончили, разом оборвутся все тревоги. Неужели будут тянуть с допросами, попытаются вырвать что‑то? Разве не понимают: не услышат от нее ни слова? Как хорошо было бы вот сейчас, в эту самую минуту, со всем покончить. Сейчас, пока не пришло еще отчаяние. Пока на сердце только горечь из‑за мерзких слов жандарма. Ребенок… Из‑за него поскорее бы со всем покончить, чтоб не успеть свыкнуться с самим этим словом!
Ребенок…
«Может быть, хоть отец останется в живых!» — наконец‑то произнесла она слова, в которых могло быть хоть какое‑то, самое ничтожное утешение. Только какой это отец, если ребенок не успеет даже родиться на свет?
На лице у нее, под глазами, наполовину прикрытыми ресницами, то появлялись, то пропадали темные пятна. Она закрыла глаза. Потом снова подняла ресницы — часовой, все тот же молодой солдат, по–прежнему стучал ботинками по настилу пола. Впрочем, она не видела его в лицо, не знает, тот ли… Солдат ходил, слегда пригибаясь, стараясь не задевать штыком потолок. Он казался хилым, тщедушным, с узкими плечами. Какой‑то безликий, не поймешь, что за человек… Фуражка низко надвинута на лоб, пальцы крепко сжимают ремень винтовки — иначе соскользнет с плеча. Беспрерывно отмеривает одно и то же расстояние и даже не повернет головы, не посмотрит на нее. Его обязанность — равномерно отсчитывать шаги, и только.
Илона с напряжением ловила глухой перестук ботинок, пока наконец не подумала, что этот жандарм — кто бы он ни был — ни за что не сможет нарушить своей размеренной ходьбы, даже машинально изменить ее направление. «Если остановится хоть на секунду — больше не сдвинется с места».
Потом ей велели встать, повели в кабинет, к шефам. Там снова окружили, стали допрашивать. Говорили на какой‑то смеси языков: румынского, венгерского, немецкого. Задавали вопросы быстро, стремительно, чтоб не успела опомниться…
— С какой целью?
— В чем она заключалась?
— Имя убежавшего?
— Кто направил?
— Откуда засланы?
Она ошеломленно озиралась. Старалась экономить силы, понимая — впереди ждут пытки.
— Мы имеем все основания немедленно расстрелять тебя, — сказал наконец старший из немцев. Потом добавил: — Вернее, вас обоих.
«Значит, его тоже схватили? — забилось в груди сердце. — Хоть бы успел уничтожить пакет!»
— Однако законы третьего рейха позволяют расстрелять только тебя, — начал объяснять офицер. — Что же касается ребенка, которого носишь, то он имеет право на жизнь. В соответствии с законом, беременную женщину казнят после родов.
«Зачем же плакать, господи?» Нужно утереть слезы, но она не может поднять руки. Всю жизнь презирать слезы — и вот теперь плакать перед фашистами! Ненавистные женские слезы! Она пала в своих глазах, этими слезами унизила достоинство коммунистки!
«Но почему, почему рыдания душат горло?» Она не знала, не могла решиться ответить на этот вопрос. Да и какое значение имели слова, что они могли объяснить? Ее подвели к столу, и какой‑то тип снова стал оглушать градом вопросов. Она даже не сразу поняла, на каком языке он говорил. Какая‑то странная, невразумительная смесь. Вон как сближает ее арест чинов из военной полиции! Истинное братство палачей — венгерских с немецкими и румынскими…
— Герр прокурор говорит, что благодарить надо не его, — надоедливо тянул писарь. — Благодарить следует германское правосудие. Если можно с полным правом сделать пиф–паф для айн персон, то нихт стрелять цвай!
Допрос возобновляется. Снова те же самые вопросы.
И только одно в ответ — молчание.
— На сегодня хватит!
— Ее тактика ясна: прикидывается немой, — замечает кто‑то.
— Хочет испепелить презрением, ха–ха–ха! — веселится другой, наиболее опытный в таких делах. — Я их перевидал на своем веку, еще с довоенных времен…
— А кто не перевидал? — возражает еще один. — Голодовка: сначала отказываются от хлеба, потом от воды…
— «Глухонемым», — снова подхватывает «опытный», — лучше всего развязывает язык электрический ток. Одно из лучших, безотказных средств! Если, конечно, применять со знанием дела… очень активизирует память. Вспомнит даже вкус материнского молока.
— Но откуда в этой дыре возьмется электричество? — спросил офицер, форма которого напоминала гусарский костюм времен императора Франца–Иосифа: он был в лакированных сапогах, белых перчатках, с саблей на боку, в кепи и расшитом галунами мундире.