— У тебя есть характер, Кира, — честно ответила я. — Есть смелость. Есть решительность. Не каждая снова придет на конюшню, один раз едва не покалечившись. Не каждая решиться сказать в глаза другому о своей ненависти. Не каждая задаст вопросы, и главное, наберется смелости услышать ответы. Талант — это дар. Но что есть дар, если нет того, что сможет его развить? — я не стала говорить Кире, что думаю о «таланте» ее братца. Бросила быстрый взгляд на часы на стене. — По-моему, Кира, у тебя с минуты на минуту начнутся занятия у Зои. Спасибо за помощь с уборкой.
Она неловко отставила метлу и молча кивнула, выходя из конюшни быстрым шагом, почти убегая от меня и моих слов.
Прислонившись к прохладной деревянной стене стойла, я закрыла глаза, глубоко вдохнула и на выдохе тихо, но от души выматерилась.
— Чёрт возьми… — пробормотала я, глядя в потолок. — Спасибо тебе, Даниил, за этот «подарочек».
10. Алина
— Похоже, меня сейчас поднимут на вилы…. — Даниил вошел в конюшню почти бесшумно, но благоразумно остановился подальше от меня. Одетый совсем не так, как я привыкла его видеть — простые джинсы, теплая куртка, чуть взъерошенные волосы, на которых еще лежали не растаявшие снежинки.
Он был как всегда спокоен и сдержан, только руки, сжимавшие кожаные перчатки, выдавали его волнение.
Вчера вечером, после тяжёлого разговора и всего, что последовало за ним, мы не сказали друг другу ни слова. Он просто отвёз меня домой, не пытаясь больше ни задеть словами, ни поддержать. Это молчание было тягостным, но, пожалуй, правильным. Положа руку на сердце, я даже не была уверена, что в понедельник меня всё ещё ждут в компании.
Сегодня же он появился в клубе. Без предупреждения. Без звонка. Просто приехал. И оставил наедине со своей дочерью-подростком, которая, кажется, всерьёз подумывала убить меня метлой.
— Знаешь, есть такое намерение, — сквозь зубы процедила я. — Ты совсем ополоумел?
Даниил, стоявший напротив, чуть склонил голову, как будто пытался понять, насколько серьёзно я это сказала. Его лицо оставалось невозмутимым, но взгляд выдавал усталость и напряжение.
— Добрый день тебе тоже, — тихо ответил он, аккуратно убирая перчатки в карман куртки. — Кира жива. Ты жива. Значит, всё прошло лучше, чем я ожидал. И она…. Она шла на занятия не плача… Первый раз за эту неделю.
— Значит, — горько фыркнула я, — нашел няньку для своей дочери? В моем лице, так, Дани?
— Нет, — помолчав ответил он, посмотрев в сторону, — нет. Она… она плакала всю неделю. А сегодня сама попросилась сюда. Я не… не смог отказать.
Я гневно фыркнула.
— Ты не смог отказать! Она захотела, ты принял решение. А меня кто-то спросил, Даниил? Я не твоя жена, Дани, и не ее мать. Я вам ничем не обязана, напоминаю тебе. И как минимум требую уважения! В конце концов, мой телефон ты знаешь и обязан был предупредить!
Он горько усмехнулся.
— Отвык… Отвык, Лин, что кто-то может сказать мне «нет». Отвык от того, что кто-то принимает решения без меня. Отвык от того, что кто-то умеет нести личную ответственность. Прости.
Я вздохнула, потирая лоб рукой.
— Можно… — тихо спросил он, — можно подойти к тебе ближе?
— Боишься вилы в бок получить?
— Нет, — слабо улыбнулся он. — Не хочу…. Снова обидеть.
Эти слова задели меня сильнее, чем я ожидала. Его привычная уверенность, почти холодная расчётливость, сейчас казалась растаявшей, уступив место чему-то настоящему. Я сделала глубокий вдох, пытаясь принять его таким, каким он был в этот момент, а не таким, каким я привыкла его видеть.
— Иди… если не боишься испортить ботинки стоимостью как моя месячная зарплата.
Он снова улыбнулся, подходя ближе.
— Лин… знаю, что сейчас ты зла на меня. Да и хотел я это сделать ближе к праздникам… но вот… держи, — он протянул мне папку с документами, от чего у меня сердце рухнуло в район живота.
— Это документы на увольнение? — спросила тихо.
— Дурында! Открой.
Облизав губы, я раскрыла папку, и буквы запрыгали у меня перед глазами, а строки стали расплываться от набежавших на глаза слез.
— Даниил…. Это….
— Дейв теперь твой. Ни одна сволочь не сможет с ним ничего сделать. Сегодня оформили все документы на твое имя.
Слёзы катились по щекам, и я не могла их остановить, как ни пыталась. Они текли сами по себе, подчиняясь той буре эмоций, которая охватила меня. В голове не было ни одной связной мысли, только одно: это реальность, и она слишком велика, чтобы вместить её разом.