Еще когда Лиз снимала интервью с фон Браунсфельдом, эти значимые и не очень нарушения стиля раздражали ее, словно фон Браунсфельд жил на грани нескольких миров.
– Вы помните о нашем соглашении? – спросил он тогда, когда они устроились на диванчиках и уже загорелся красный огонек видеокамеры.
– Ну конечно. Никаких вопросов о семье. – Лиз кивнула. Ничего другого ей не оставалось.
Сейчас она смотрит на камин. Пламя пляшет над обуглившимися поленьями.
– Коньяк? Шерри? – Виктор фон Браунсфельд подошел к бару и взял два хрустальных бокала. – Судя по виду, выпить вам не помешает.
– Воды, – качает Лиз головой.
Фон Браунсфельд, пожав плечами, наливает в один из бокалов янтарную жидкость, а затем неуклюже, по-стариковски нагибается и достает из роскошно украшенного холодильника бутылку минеральной воды «Перье».
Лиз подходит к камину. Ее взгляд скользит по фотографиям в рамках, стоящим на каминной полке. Жар от нагретых камней облицовки забирается под одежду, но от неожиданного тепла ее бросает в дрожь. После му́ки последних недель кажется, будто само солнце обнимает ее. Лиз снимает шапочку. Рыжие волосы торчат во все стороны, и она машинально пытается их пригладить. Сейчас все ее внимание обращено на фотографии, в особенности на второй снимок слева, который будто чарами притягивает ее взгляд. Несмотря на жар камина, ее вдруг обдает холодом.
– Итак… – ворчливо произносит фон Браунсфельд.
Лиз вздрагивает. Старик пристально смотрит на нее, и Лиз вдруг чувствует себя прозрачной и хрупкой, как стекло.
– Учитывая, что вы вот так просто взяли и осмелились прийти, похоже, нервы у вас стальные. Но вам не помешало бы объясниться. Почему вы вломились сюда среди ночи? Что все это значит? И что с вами случилось? Что вы уже успели натворить?
Лиз молча берет вторую фотографию слева, поворачивается к фон Браунсфельду и протягивает ему снимок. Ее руки дрожат. На фотографии в незамысловатой серебристой рамке запечатлена изумительной красоты женщина с длинными, черными как смоль волосами, темными кругами под глазами и стоической осанкой истинной патрицианки. Перед ней – подросток, светловолосый, с голубыми глазами, но в остальном похожий на нее как две капли воды. Женщина нежно обнимает его за плечи.
Фон Браунсфельд удивленно приподнимает брови.
– Это ваш сын, верно?
– Маркус, да. Он тут с моей женой Джилл.
– А у вашего сына было второе имя?
Фон Браунсфельд колеблется.
– Да. Маркус Валериус. А что?
«Валериус». У Лиз кровь стынет в жилах.
– Скажите, как давно пропал ваш сын?
– Вы врываетесь сюда среди ночи, чтобы спросить у меня такое? – Старик щурится. – Вы что, решили переквалифицироваться в бульварную журналистку? Или вам не хватает вдохновения для написания драмы?
– Ни то ни другое, – негромко отвечает Лиз, не сводя с него взгляда. – Вы хотите, чтобы я объяснила, почему пришла сюда? Вот вам объяснение. – Она взмахивает рукой с фотографией. – Как давно пропал ваш сын?
Фон Браунсфельд отпивает из хрустального бокала.
– В октябре 1979 года, через пару дней после своего восемнадцатилетия.
«Октябрь 1979». Лиз ощущает зуд в кончиках пальцев.
– С тех пор прошла целая вечность, почти тридцать лет. Я уже смирился с тем, что он, скорее всего, мертв. На этой фотографии ему четырнадцать. – Фон Браунсфельд медленно подходит к Лиз, берет снимок и возвращает его на каминную полку. – Это их последняя совместная фотография. Пару месяцев спустя Джилл умерла.
– Значит, в 1979-м ему исполнилось восемнадцать. И вам так и не удалось выяснить, что же могло с ним произойти? Ни малейших зацепок?
Фон Браунсфельд раздраженно смотрит на нее.
– А что?
– А то, – Лиз изо всех сил старается сдержать дрожь в голосе, – что я его видела.
– Это невозможно! – отрезал фон Браунсфельд.
– Он очень изменился. Очень. Его лицо… – Лиз проводит кончиком пальца по лицу. – Его лицо наполовину обожжено. Но я уверена, что это он.
Старик бледнеет.
– Вы… вы, должно быть, ошиблись.
– Почему? Почему вы думаете, что я ошиблась?
– Потому что… потому что он… – Фон Браунсфельд замолкает.
– Я уверена, Виктор. Я абсолютно уверена! А знаете почему? Потому что ваш сын садист и психопат. Потому что он меня похитил и мучил так, что я об этом никогда не забуду. Я узнаю его лицо всегда и повсюду. Я помню каждую его черту. Хотела бы я, чтобы это было не так, но его лицо навсегда впечаталось в мою память.
Фон Браунсфельд бледнеет еще больше. У него такой вид, словно ему явился сам Сатана.