– Потому что тогда вам удалось бы его запугать? – Грелль пристально смотрит на Габриэля.
– О господи, нет! Потому что все так и было!
Глаза Грелля поблескивают в полумраке. За спиной Габриэля слышится мерное чавканье – кривоногий со своей жвачкой.
– Итак, давайте подведем итоги, – с неестественным дружелюбием произносит Грелль. – У нас есть два свидетеля, утверждающих, что на Кадеттенвег ездил Коган, а не вы. Вы описали много подробностей касательно особняка, где сработала сигнализация, однако же ваши показания не подтвердились. Например, черное платье в подвале, очевидно, существовавшее только в вашей неуемной фантазии. Но вы по-прежнему утверждаете, что ваша версия событий является правильной, а все остальные – ложными, я верно понимаю?
Габриэль кивает.
Грелль подхватывается на ноги, и лампочка подрагивает от его резкого движения.
– Тогда потрудитесь объяснить, как вы могли так точно установить время смерти? Вы ясновидящий? Или, может быть, вы случайно взглянули на часы, перерезая горло господину Мюнхмайеру?
– Нет, – сдавленно отвечает Габриэль. Все его тело напряжено. – Я же дотронулся до этого дурацкого трупа! Через полчаса после смерти тело холодеет, но трупное окоченение начинается только через час после смерти. Тело того парня было холодным, но не окоченевшим. И если в этот момент посмотреть на часы, то не надо быть гением, чтобы установить время смерти. Довольны?
Грелль поджимает губы.
– Послушайте… – Габриэль изо всех сил старается держать себя в руках. – Ваш коллега ведь рассказал вам, что я попал в небольшую аварию по дороге в парк? Вам просто нужно найти тех людей на «ягуаре». Это займет не больше пяти минут. Просто посмотрите вчерашние заявления о дорожных происшествиях от одиннадцати до полуночи. Я уверен, что водитель «ягуара» и его спутница меня узнают.
Грелль задумчиво кивает, и его губы растягиваются в улыбке.
– Ну да, точно. Ваше бегство с места аварии. Я чуть не забыл.
Габриэль переводит дух, чувствуя, как напряжение отступает. Уж лучше обвинение «побег виновника ДТП с места аварии», чем «убийство».
– На самом деле это заняло у меня куда меньше пяти минут. Но я должен вас разочаровать. Никто не подал заявление о ДТП. Никаких аварий. Ничего.
– Что?! – Габриэль потрясенно смотрит на комиссара. – А почему, по-вашему, корпус моей машины выглядит как груда металлолома?
– Возможно, это следы давнишней аварии. – Грелль цинично усмехается. – Авария, которой не было… Исчезнувшее само по себе платье… Закрывшаяся сама собой дверь… Друг мой, либо у вас галлюцинации, либо вы пытаетесь меня надуть.
– Не знаю, что вам на это ответить. – На мгновение глаза Габриэля вспыхивают. – Но я не могу отделаться от впечатления, что вам просто очень хочется меня подставить.
– Подставить? Но ведь вы сами навлекли на себя неприятности дачей ложных показаний. Не говоря уже о нападении на сотрудника полиции… Впрочем, учитывая вашу историю, это и неудивительно. И, призна́юсь честно, после всей той чуши, которую вы тут рассказали, я вовсе не уверен, что смогу засадить вас в обычную тюрьму.
– О чем вы? – ровным голосом спрашивает Габриэль, прекрасно понимая, что Грелль имеет в виду.
– Оказалось непросто отыскать кого-нибудь, кто смог бы вспомнить вас, ведь прошло уже двадцать лет. Доктор Армин Дресслер – единственный врач, который до сих пор практикует.
Габриэль замирает. Грелль безжалостно буравит его равнодушным взглядом темных глаз.
– Он сразу согласился уделить нам немного времени, чтобы осмотреть вас. Завтра в семь утра, перед работой, он зайдет сюда. И тогда подумаем, как нам действовать дальше.
У Габриэля начинает кружиться голова, руки дрожат – срабатывает что-то вроде павловского условного рефлекса.
«Я же тебе говорил, Люк! – плачет голос в его голове. – Разве я не советовал тебе не терять контроль? Никогда не терять контроль…»
Глава 17
Лиз словно окружена ватой, ватой толщиной в целый метр, и эта вата поглощает все, оставляя лишь пару тихих звуков. Нос девушки распух. Лиз висит на канатах, нет, трубках, и одна трубка торчит из ее горла, толщиной с человеческую ногу – или вовсе и не ногу, а с соломинку, всего лишь соломинку? Лиз на дне глубокого озера, она утонула, но соломинка тянется к поверхности воды, и сквозь нее кое-как проникает воздух.
Тело одеревенело, похолодело.
Лиз знает, что у нее есть глаза. Она пыталась открыть их, но кто-то словно сшил ей веки, и она смотрит на внутреннюю поверхность этих век, а по ним пробегают, вспыхивая и угасая, точно молнии, образы.