Например, стальная рука, сжавшая ей горло, и вот она протягивает руку за белым телефоном, но пальцы сжимают пустоту. Или еще – тяжелый башмак летит ей прямо в лицо, он все ближе, все больше… Башмак попадает ей в лицо, и она знает, что должно быть больно, но ничего не чувствует. Даже не чувствует, есть ли у нее живот. Живот, в котором сокрыто ее дитя.
И вдруг какие-то ощущения возвращаются к ней.
Что-то теплое касается места, где должны быть ее глаза. И сознание Лиз, все ее чувства сосредоточиваются на этом источнике тепла, на одной-единственной точке, как ищет спасительный лучик света затерявшийся под водой аквалангист, блуждающий по дну озера.
И вдруг Лиз понимает, что это. Рука. Кто-то опустил ладонь ей на лоб. До ее слуха доносится тихий писк приборов, что-то шуршит, ее бросает в холод, и она чувствует прикосновения металла к телу. По коже бегут мурашки, затем кто-то накрывает ее простыней.
«Сейчас». Лиз вкладывает в это движение все оставшиеся силы. Ее веки подрагивают.
– Ш-ш-ш… – доносится до нее женский голос.
Лиз открывает глаза, и ее ослепляет яркая вспышка света. Щурясь, она различает на фоне светлой стены чьи-то смутные очертания: белый халат, белокурые локоны до плеч. В ослепительно белой комнате эта женщина кажется почти невидимкой. Она смотрит на монитор с какими-то цифрами и извилистыми линиями. Монитор стоит прямо у кровати и тихо пищит.
«Слава богу, это больница!»
– Вы меня слышите? – Медсестра устремляет взгляд на нее. В голосе женщины слышится странное напряжение. И грусть.
Лиз кивает. Она хочет спросить: «Где я?» – но трубка в горле мешает говорить.
Медсестра улыбается. Безрадостная улыбка, но все же это улыбка.
– Вас пришлось подключить к аппарату поддержки дыхания. Поэтому вы интубированы.
Лиз опять кивает.
Зрачки постепенно приспосабливаются к свету, и теперь комната кажется куда темнее. Ее взгляд мечется по стенам. Ни окон, ни цветов, ни другой кровати. Неважно. Ее хотя бы поместили в отдельной комнате. Лиз ненавидит больницы всем сердцем, но еще больше она не любит лежать в одной палате с другими людьми. Вечные визиты родственников, чужой храп и кашель…
«Спасибо, Габриэль. Но где же он? Где Габриэль?»
Она пытается повернуть голову, посмотреть на дверь, но тут вспыхивает острая боль в ребрах. И в тот же миг Лиз пронзает страх: «Ребенок! Что с ребенком?»
Она с трудом поднимает правую руку и ощупывает живот. В руке у нее катетер.
– Я полагаю, с ребенком все в порядке, – равнодушно говорит медсестра, глядя на живот Лиз. Глаза у нее серые.
«Слава богу!»
Но почему ее «все в порядке» звучит так, словно все вовсе не в порядке?
– Он сейчас придет, ему еще нужно позвонить, – вдруг шепчет ей сестра. – Просто лежите спокойно. Это самый лучший вариант.
«Лежите спокойно». Лиз невольно улыбается. Как будто она может не лежать. И почему медсестра говорит шепотом? Кто сейчас придет? Габриэль? Врач? Лиз устало закрывает глаза и погружается в дрему.
Глава 18
– Здесь нельзя парковаться, сдай немного назад. Я видел больничную парковку во-он там…
Шона резко нажимает на тормоза и проворачивает руль влево.
– Именно поэтому я и езжу на джипе. – Она заезжает на ухоженную лужайку и останавливает машину прямо между двумя молодыми деревцами.
Зеленовато-синий, цвета морской волны «ленд ровер», с легкостью преодолев высокий бордюр, замолкает.
– Ну что, зайдешь туда сам?
Дэвид смотрит сквозь лобовое стекло на четырехэтажное кирпичное сооружение. Клиника «Вивантес», Фридрихсхайн. Ему становится не по себе. Вздохнув, он расправляет плечи.
– Если хочешь, пойдем со мной.
Он выходит и захлопывает дверцу джипа. Порыв холодного ветра бросает ему в лицо пыль с крыши машины. Посеревшая дверца давно просит лакировки.
– Скажи, я правильно поняла, что речь идет о Лиз Андерс? – Шона обходит капот радиатора. – Той самой Лиз Андерс?
Дэвид удивленно смотрит на нее.
– Вы знакомы?
– Ну знаешь, трудно работать на телевидении и не знать это имя. Миссис журналистика. Сирена. Что с ней?
– На нее якобы напали. – Дэвид ускоряет шаг.
Над клиникой нависает серое небо. В широкой застекленной двери на мгновение вспыхивает его отражение, затем дверь с тихим шипением открывается, и Дэвид видит огромный вестибюль, белый, как айсберг. Тут пахнет мастикой и стерильностью. Дэвиду хочется развернуться и сбежать. Больницы и клиники, какими бы они ни были, вызывают в нем то же чувство, что и тогда. Хотя Дэвиду было всего семь лет, каждая мельчайшая подробность впечаталась в его сознание, начиная от имени медсестры на бейджике и заканчивая запахом горелого, исходившим от его пижамы, которую мальчик наотрез отказывался снимать.