– Слушай, ну чего ты разошлась? – спросил Габриэль. – Это же и для твоей безопасности тоже.
– Плевать я хотела на свою безопасность! Последнее, чего мне могло бы захотеться, так это стать частью твоей паранойи.
– А ты тут при чем? Это же мое решение, как мне спать.
– А мое решение – с кем мне спать! – Ее глаза метали молнии, рыжие волосы топорщились во все стороны, точно медная проволока.
– Ну все, – сказал он и потянулся за сумкой.
«Скажи ей, Люк! – ликовал голос в его голове. – Скажи этой журналисточке, чтоб катилась ко всем чертям, ведьма!»
Но Габриэль ничего не сказал.
Он просто вышел из квартиры, хлопнув дверью. В тот же самый момент он понял, что уже слишком поздно для подобных эскапад, но ему потребовалось целых шесть недель, чтобы позвонить Лиз и оставить сообщение на ее автоответчике, пусть он и ненавидел автоответчики.
Он не стал просить прощения. Не такой он был человек. Он даже не показал ей, что сожалеет о своем поступке. Он просто убрал инфракрасный датчик из ее коридора, и Лиз ничего не сказала. Молчать было не в ее правилах, но она поняла, что, как другие мужчины боятся потерять работу, упасть с лестницы, оказаться несостоятельными в постели или выставить себя на посмешище, Габриэль боится чего-то незримого, чего-то, что может напасть на него из темноты, – внезапно, будто сам дьявол вдруг вытащил его имя из барабана для лотереи.
Следующие ночи на Котениусштрассе были беспокойными, тревожными. Без электродов на коже Габриэль постоянно вскидывался ото сна и вслушивался, что происходит в темноте. Но слышал он только дыхание Лиз, мерные вдохи и выдохи, точно звук морского прибоя.
Прошли месяцы, прежде чем он признался себе: именно благодаря этому звуку он спал на Котениусштрассе куда спокойнее и безмятежнее, чем где-либо еще. Иногда он все же просыпался ночью, и тогда его охватывало странное чувство, будто он в своей старой детской под голубым одеяльцем, а рядом в темноте посапывает Дэвид, и дыхание брата ровное, как у Лиз.
Габриэль проводит по лицу рукой, будто вместе с по́том стирал воспоминания.
Он смотрит на новый мобильный, в который вставил старую SIM-карту Лиз. На дисплее – 09: 18.
Пора идти.
В метро он смотрит в окно на стену туннеля. Мимо несутся бесцветные трубы и провода, тугие переплетения проводов – они тянутся бесконечно, и кажется, что они связывают этот город воедино.
Он думает о Лиз, о ее голосе, тонком и ломком. В последние дни он вновь и вновь прокручивает в голове их разговор.
«На меня… напали… Кровь… сколько тут… крови… Моя… голова…» – «Где ты?» – «В парке. Фридрихс…хайн… рядом с домом… за углом… Пожалуйста, мне так страшно…»
Лиз жестоко избили, это было понятно по ее голосу. Но почему? Похитители оглушают своих жертв, запирают их где-то, в конце концов убивают. Но какой смысл избивать жертву в самом начале?
Даже если похититель – психопат, одержимый жаждой мести, у него, очевидно, был план, который он готов воплотить до тринадцатого октября. Едва ли он стал бы рисковать, ведь от побоев Лиз могла умереть – и тогда его план с тринадцатым октября провалился бы. Так зачем эта бессмысленная жестокость? И почему Лиз сумела позвонить уже после того, как ее избили? Где в это время находился похититель?
Эти вопросы неотступно крутились в голове Габриэля, когда он обыскивал парк Фридрихсхайн и близлежащие к Котениусштрассе улицы. В конце концов он пришел на место, где был обнаружен труп Пита Мюнхмайера. Следы мела, которым полиция обвела тело, уже поблекли. Рядом с очертаниями трупа, на уровне горла, остались темные следы крови.
И чем дольше Габриэль стоял на этом месте, тем более странным казалось ему все случившееся. В газете «Берлинер Цайтунг» писали об этом происшествии, и там говорилось, что полиции удалось установить время смерти Пита Мюнхмайера – 00: 00, плюс-минус десять минут.