Дэвид холодеет, закашливается, тошнота подступает к горлу, во рту появляется кисловатый привкус. Он не хочет задавать этот вопрос, но ничего не может с собой поделать:
– А мою мать? Он тоже…
– Так мы с вами договорились?
– Не знаю, смогу ли я, – бормочет Дэвид.
– Ну конечно, сможете. Нужно только захотеть. Только не говорите ему, что я к вам приходил. Не говорите о том, что я вам рассказал. Он все равно будет все отрицать. Он же никому не доверяет. Впрочем, это вы и сами знаете, как никто другой.
– Я… я вообще не знаю, свяжется он со мной или нет. По-моему, ему сейчас не до меня.
– Потому что он сбежал из-под ареста? Поверьте, именно в такой ситуации человеку нужны друзья и родственники. Он с вами свяжется. Рано или поздно.
– А что вы сделаете, когда выясните, где он?
Мужчина пожимает плечами, равнодушно глядя на Дэвида.
– Я просто хочу его найти. И вернуть то, что принадлежит мне. Вот и все.
С неожиданным для его возраста проворством незнакомец подхватывается с дивана и бросает свою визитную карточку на его серую обивку. На тонкой белой картонке напечатан номер телефона. Больше ничего.
– Спросите Юрия.
Не оглядываясь, он выходит в коридор. На фоне голубой стены его безыскусное пальто приобретает странный оттенок.
Затем дверь захлопывается и воцаряется тишина.
Глава 32
Габриэль откладывает газету «Берлинер Цайтунг» в сторону и выливает остатки кофе в умывальник. Густая черная жижа, которую администратор «Цезаря» гордо именовал кофе из кофеварки, нещадно горчит. Невзирая на ударные дозы кофеина, Габриэля охватывает свинцовая усталость, точно гравитация усилилась раза в три.
Настойчивое жужжание мухи, забившейся между окном и шторой, треплет ему нервы. Он вспоминает о том, как мухи роились над телом Верены Шустер. Вспоминает сладковатый запах смерти.
Вчера ее полуразложившееся тело обнаружила полиция: незадолго до этого им наконец-то удалось установить личность парня, пару дней назад сбитого грузовиком, и полицейские хотели сообщить прискорбные новости матери Йонаса Шустера. В квартире они нашли труп на столе в кухне. Газета цитировала слова представителя полиции: «Это одно из ужаснейших преступлений в криминальной хронике Берлина за последнюю пару лет».
Габриэль отставляет пустую чашку на поцарапанную квадратную столешницу, скручивает газету в трубку и беззвучно отодвигает занавеску. Осеннее солнце заливает комнату оранжево-розовым светом, стоит чудесная погода – точно и не было всех этих дождливых дней.
Быстрым движением Габриэль наносит прицельный удар. Жужжание обрывается, черный съежившийся комочек падает на подоконник.
Габриэль снова ложится в постель, проваливаясь в выемку продавленного матраса. После удара Йонаса правое плечо опять ноет, глаза болят от усталости и пыли в воздухе.
С тех пор, как Йонаса Шустера переехал грузовик, время тянется мучительно медленно – но при этом летит с невероятной скоростью. Что ж, теперь у него хотя бы есть описание похитителя: белый мужчина лет пятидесяти, светлые волосы, шрамы на правой стороне лица, протез руки. Такому человеку непросто будет спрятаться, особенно если известно, где его искать.
Но со смертью Йонаса Габриэль утратил своей единственный шанс приманить преступника. Теперь ему остается только рыться в собственных воспоминаниях, заглядывать в потаеннейшие закоулки своего сознания в надежде обнаружить что-то, связывающее его с этим мужчиной.
Вот уже три дня Габриэль почти не спит, ломая голову, а когда глаза все-таки слипаются, проваливается в пространство беспокойных, мучительных кошмаров, скорее вызывающих новые вопросы, чем дающих ответы.
Габриэль смотрит в потолок. Сколько бы усилий он ни прилагал, тринадцатое октября так и не всплывает в его памяти.
«Прекрати с ума сходить, Люк».
«Не могу я это оставить. Не могу».
«Оно того не стоит. Ты только посмотри на себя. Ты знаешь, с кем пытаешься меряться силами?»
«Оставь меня в покое».
«Ну что тут скажешь? Я ведь тоже завишу от того, в здравом ты уме или нет. Освободись уже от этого наваждения. Лиз стала тебе обузой. Вот и все».
«Ну ты и ублюдок».
«Ты путаешь причину и следствие. Это из-за Лиз тебе больно, не из-за меня».
«Уж лучше пусть мне будет больно, чем вообще ничего не чувствовать, как ты».
«Зато мы легко находим общий язык, разве нет?»
Габриэль сжимает кулаки.
«Это безнадежно».
«Я не Дэвид».