– Привет, Счастливчик Люк, – сказал Джузеппе, прекрасно зная, что ему нельзя так называть этого пациента. – К тебе сегодня пришли.
– Плевать, – пробормотал Габриэль.
Из-за лекарств язык у него во рту становился неповоротливым, как толстый бегемот.
Санитары развязали ремни на его руках и груди, пересадили на кресло-каталку, закрепили руки на подлокотниках и повезли в комнату для посетителей.
И там сидел он. Худощавый, с неприметной, как у бухгалтера, внешностью, в светло-сером тренче и темной фетровой шляпе. Шляпу он снял и положил на стол – и еще тогда Габриэль заметил, что его волосы уже начинают редеть.
Джузеппе и Мартин подвезли его на каталке, точно старика (а ведь ему было всего восемнадцать!), и оставили у прикрученного к полу стола – наедине с этим бухгалтером.
Мужчина смерил его раздражающе суровым взглядом. От него несло табаком, хитростью и жестокостью. «Он не бухгалтер. Может быть, врач. Может, кто похуже».
– Привет, Габриэль. Как дела? – В его голосе слышалось раскатистое р-р, русский акцент придавал речи странные, будто угрожающие интонации.
– Я вас не знаю, – равнодушно откликнулся Габриэль. Его голос скрипел ржавой велосипедной цепью, успокоительное в крови тормозило мышление.
– Сарков. Меня зовут Юрий Сарков, и я…
– Я вас не знаю, – отстраненно повторил Габриэль. – Уходите.
Юрий держал спину прямо, точно проглотил стальной брус.
– Я знаком… был знаком с твоим отцом, он…
– Мой отец был сволочью. Если вы были с ним как-то связаны, то и вы такой же.
Юрий улыбнулся. Не натянуто, не строя хорошую мину при плохой игре. Вполне искренне.
«Будь осторожен, Люк! Этот человек – игрок. И он уверен, что выиграет».
Юрий поднялся, взял шляпу со стола и посмотрел на Габриэля сверху вниз.
– В конце концов, речь не о твоем отце. Те времена давно минули. Речь идет о том, хочешь ты отсюда выйти или нет.
«Еще как хочу! Но тебе об этом знать необязательно».
– Оставьте меня в покое. – Голова Габриэля склонилась к плечу, у него больше не было сил ее удерживать. – Вы думаете, я не знаю, что это такой эксперимент? А я в экспериментах больше не участвую. – Он прервался, отвлекшись на вдох, это заняло все его внимание. – Скажите Дресслеру, больше никаких экспериментов.
– Я не врач. Я знаю, Габриэль: врачи хуже чумы. Они тебе говорят, что ты имеешь право думать, а что нет. Они говорят, что хорошо, а что плохо. Но я думаю, они тут все ошибаются. Я думаю, ты сам можешь о себе позаботиться.
«Осторожно, Люк. Он пробрался в твою голову. Не знаю, как ему это удалось, но он теперь в твоей голове».
– Я могу забрать тебя отсюда, Габриэль.
«Он лжет. Это закрытое отделение психбольницы. Отсюда так просто не выйти».
– Ты мне не веришь? – спросил Юрий.
«Вот видишь? Он читает твои мысли. Он знает, о чем ты думаешь».
«Нет. Это просто ты вопишь так громко, что он нас слышит».
«Не может он нас слышать! Но он хитер!»
– Габриэль?
Габриэль поник головой, из уголка рта потекла слюна.
– Я приду на следующей неделе, в пятницу, – говорит Юрий.
– Пятница – день промывки мозгов, – бормочет Габриэль.
– Тогда я приду рано утром. А ты поразмысли над моим предложением.
Размышлять Габриэлю не пришлось. Конечно, он хотел выйти отсюда, любой ценой. И вот ранним февральским утром 1988 года, когда двор клиники замело снегом, Юрий как ни в чем не бывало вывел его из психбольницы.
Габриэль до сих пор не знает, как ему это удалось. А главное, зачем ему это вообще было нужно. Одно он знал наверняка: Юрий стал его опекуном и поручился за своего подопечного. А все остальное – темная история. В конце концов, Габриэль знает, что у Юрия всегда есть причины для тех или иных действий, но об этих причинах он предпочитает не распространяться. Главное, что ему удалось выбраться из «Конрадсхее».
Они миновали проходную, вышли через дверь центрального корпуса на порог и спустились по полукруглой лестнице в парк. Сердце Габриэля громко стучало, ему снизили дозу препаратов, и теперь он каждую секунду боялся, что кто-то из врачей погонится за ним с лассо и опять поймает.
Тонкий слой снега мгновенно таял под подошвами. Габриэль не оглядывался, но знал, что их следы черными отметинами проступают на снегу, ведут к зарешеченным воротам, затем – к краю тротуара. И там обрываются.
Порыв холодного ветра бьет Габриэлю в затылок. Втянув голову в плечи, он сворачивает налево, к корпусу, где до сих пор размещена администрация. На окнах в западном крыле нет решеток, эта часть здания сохранила шарм начала двадцатого века, и никто бы даже не подумал, что тут решаются судьбы погребенных заживо.